— Почему же он не здесь, не с вами?
— Я у отца единственный ребенок. Но Роберто — старший из двух братьев. Последуй он за мной в изгнание, его лишили бы права на наследство.
Дженни решила по себя, что ей не нравится этот Роберто, который предпочел наследство молодой жене и ребенку.
— Ни мой отец, ни родители Роберто так и не признали наш брак. — Боль промелькнула в глазах Маргариты, но тут же ее сменило выражение твердой решимости. — Однако после моей смерти отец признает права Грасиелы. Она станет его единственной наследницей. Мой отец очень богат, сеньорита Джонс, богата и моя тетя. Чего не скажешь о моих двоюродных братьях. Если Грасиела преждевременно умрет, жадные кузены станут правопреемниками и унаследуют достаточно денег, чтобы стать хозяевами этого района бедняков. Я знаю, они смотрят на Грасиелу и прикидывают: если бы эта девочка умерла…
— Понимаю. — Дженни нахмурилась. — Когда вас не станет и некому будет защитить ребенка, ваши двоюродные братья, как вы считаете, убьют вашу дочь.
Маргарита вздохнула.
— Ужасно признавать такое. Тем не менее — да. Всего лишь маленький ребенок будет стоять между моими кузенами и жизнью, полностью обеспеченной и во всех отношениях приятной.
Дженни задумалась. Бедняков в этом районе тьма. Есть и богатые люди, взять хоть синьору Сандерс, но, судя по ее словам, ее двоюродные братья не из их числа и скорее всего живут в крытых камышом домишках, владея единственной коровой да каким-нибудь десятком тощих цыплят. Может, эти родственнички даже присоединяются от случая к случаю к бандитам, что грабят окрестных жителей, — хладнокровным мерзавцам, готовым перерезать человеку горло за несколько жалких песо.
Дженни все-таки поймала вошь у себя в волосах и щелкнула ее между грязными ногтями.
— А что вы скажете о вашем Роберто и его родителях? Готовы ли они принять Грасиелу с распростертыми объятиями?
— Не знаю, — прошептала Маргарита, коснувшись лба дрожащими пальцами. — За шесть лет я получила от Роберто всего одно письмо. Он писал, что приедет за мной, как только появится возможность жить вместе. — Она закрыла глаза. — Быть может, его уже нет в живых. Быть может, он отчаялся и забыл о Грасиеле и обо мне. Быть может… Я просто ничего не знаю. Я твержу себе, что, наверное, он написал много, очень много писем, но его родители перехватили их.
— Если хотите знать мое мнение, то ваш Роберто Сандерс — жалкий сукин сын! — заявила Дженни, изучая черную каемку у себя под ногтями.
— Нет! — Плечи синьоры Сандерс гордо выпрямились, а в глазах ее вспыхнул огонь; на мгновение Дженни увидела перед собой девушку, которая не побоялась восстать против самовластного отца в борьбе за право выбрать себе мужа. — Роберто — самый любящий, самый нежный из всех мужчин на свете.
— То есть бесхарактерный?
Маргарита встала. Кашель душил ее, буквально сотрясая всю ее хрупкую фигурку, и она оперлась рукой о стену.
— Я не намерена слушать наветы на моего мужа!
Дженни уперлась локтями в колени и молча наблюдала за тем, как сеньора Сандерс борется с приступом. Дженни ничего не понимала в медицине, но ей было ясно — этой женщине осталось жить считанные дни.
— Ладно, согласна, этот парень — настоящий принц. Сядьте и передохните. А потом закончите то, что хотели сказать.
Маргарита скорее упала, чем села. Ее впалая грудь вздымалась и опадала часто-часто, ловя зловонный воздух камеры.
— У меня совсем мало времени, чтобы обезопасить жизнь Грасиелы, — сказала она, поднимая глаза на Дженни. — Если моя девочка останется в деревне после моей смерти, она вскоре последует за мной в могилу. Знаете, как это бывает: несчастный случай, происшедший без свидетелей, — и все. Единственный выход — отправить ее к Роберто.
— Он может не принять ее, — напрямую высказалась Дженни. — А если ваш милый Роберто женился заново еще годы назад? Вы об этом подумали?
— Нет! — На этот раз в глазах у Маргариты вместо пламени вспыхнули только лишь угольки. — Но может статься, он действительно ее не примет. Предположим, отец ему не позволит. — Она прикрыла глаза и сглотнула. — И поэтому вы должны обещать мне всем для вас святым, что вы никогда не бросите Грасиелу. Если вы не сможете передать ее Роберто, и только Роберто, тогда вы ее удочерите и вырастите сами.
Дженни развела руками.
— Сеньора Сандерс! Я последний человек на земле, которому стоило бы доверить воспитание вашей дочери. Я немного умею читать, немного умею писать, но у меня нет образования, я — никто, голь.
— Я вижу словарь в заднем кармане ваших брюк. Я видела на столе в караульне книги среди ваших вещей.
— Да я всю жизнь едва-едва зарабатываю себе на хлеб и одежду. Чего только не приходилось делать! И стиркой перебиваться, и шкуры с бычьих туш снимать — а это худшая из худших работ. И чернорабочей я была, и погонщицей мулов. За исключением стирки, ни одно из этих занятий не назовешь женским. Я сама просилась на такую работу и порой выполняла ее получше большинства мужчин. И, черт побери, платили мне меньше, чем мужчинам! Вы понимаете, к чему я клоню? Я едва могу прокормить и одеть себя, не говоря о ребенке.
— Я дам вам денег на дорогу.
— Самое сложное для меня — содержать малышку, если ваш Роберто не сможет или не захочет ее принять. Кто меня наймет с ребенком на шее? Да и что это будет за жизнь для нее?
Маргарита некоторое время пристально смотрела на Дженни.
— Если бы вы отпустили волосы… и помылись… Надели бы платье и…
Дженни расхохоталась и хлопнула себя по бедрам.
— Ах вот вы о чем. Да за двадцать четыре года ни один мужик не взглянул на меня дважды, и не думаю, что платье, надень я его, что-то изменило бы. — Она покачала головой. — Мужчина должен быть свински пьян, чтобы посягнуть на мою честь!
— У вас прекрасные глаза, — минуту спустя произнесла Маргарита даже с некоторым удивлением. — И красивый рот.
— Забудьте об этом! — Дженни рубанула рукой по воздуху. — Если ваша девочка останется у меня на руках, мне придется растить ее в одиночку. И это будет та еще жизнь для нас обеих. У нее не будет красивых платьев, не будет слуг, готовых броситься к ней по первому зову. Дай Бог ей не голодать и иметь подушку под головой. Этого вы ей желаете?
Маргарита опустила голову и снова закрыла глаза.
— Но у меня нет выбора, нет его и у моей Грасиелы.
— Но это еще не самое худшее, — жестоко продолжала правдивая Дженни. — Я не люблю детей. Никогда не имела с ними дела.
— Грасиела развита не по годам. Она очень умна. Гораздо взрослее, чем дети ее возраста.
— Ну да, чудо-ребенок! Но ведь ей всего шесть лет, стало быть, она совсем малышка, а я малышей не жалую. Не знаю, как с ними разговаривать. Не знаю, как за ними ухаживать. — Дженни раскинула руки. — малыши не знают, что такое жить в пустыне, они не умеют потрошить кроликов и вообще заниматься хозяйственными делами. Путаются под ногами. Хнычут. Плачут. Они еще полулюди.
