Читаем без скачивания Беглый раб - Сергей Юрьенен

Что нет любви...Та-та та-та-та!

Дым сигареты уплывал в окно - в послеполуденное удушье двора средневекового квартала Марэ.

Рыжий кот продвигался по жестяной крыше пристройки к окну мансарды, откуда даже сквозь его звукозащиту всю минувшую ночь прорывались брутальные рыки анальной любви.

Кота звали Масик. То был кот Алексея, один из сыновей сибирского кота князя Татищева, и крался он сейчас не за раскинувшим в истоме крылья воробьём, а с извращённой целью вновь обоссать "голубого" обитателя мансарды - вернее, территорию его отсутствия. А между тем, не далее, как вчера педак опять являлся с ламентациями, что "русский монстр" сделал пипи в сатиновые простыни, купленные к возвращению друга из Марокко. Что же делать? думал Алексей, глядя, как уверенно взбирается кот к открытому окну мансарды. Может, превратить всё это в антироман? Любовь, нелюбовь главное, книгу как спасти? Репутацию, созданную первым опубликованным романом?

Не услышав, как вошла Констанс, он вздрогнул, взятый за плечо.

- Что?

Выражением лица она дала понять, что принесло кого-то, - вручила джинсы и вынула из холодильника три банки пива, оставшиеся в пластиковой оплётке. Затычки он выковырял, а наушники надел на ручку оконной рамы.

Это был Люсьен.

- Са ва?

Люсьен горько ухмыльнулся, Алексей хлопнул его по плечу. Что тут скажешь? Он выдрал запотевшую банку пива, с хлопком открыл и вручил другу, который из галантности передал её Констанс.

Они сидели и пили.

Из детской комнаты доносился писк электронной игрушки, которую Анастасия наконец бросила и пришла рисовать, свесив медные свои волосы над зелёным овалом мрамора.

- Бон. - Люсьен взял с пола неизменную кожанку. - Поехал.

- Куда?

- Откуда... Из Парижа!

- А именно?

- Если бы я знал... Хочешь со мной?

Констанс пожала плечами на взгляд Алексея: как, мол, знаешь. Но рисунок Анастасии отражал подсознание ребёнка, растущего в проблемной семье, и он отказался с мотивировкой:

- Роман...

- Продвигается?

- Не особенно. Второй, понимаешь...

- Мне бы твои проблемы, - ответил Люсьен. - Ну, что тогда...Чао?

- Съездил бы, - сказала Констанс.

- Думаешь?

- Вдвоём веселей, - сказал Люсьен.

Чувствуя, как душа сбрасывает балласт, Алексей огляделся:

- Так я поехал?

Машина была запаркована на солнечной стороне. Они открутили окна.

- Куда?

- За границу!

- Давай. А паспорт взял?

Зная, что пути не будет, Алексей вернулся и на глазах Констанс и Анастасии полез под стол - в картонки, набитые бумажными отходами жизнедеятельностив мире, который себе выбрал. Titre de voyage - путевой документ беглеца - был голубым. Он раскрыл, взглянул на срок годности и швырнул на пол:

- Просрочен!

- А зачем он тебе?

- За границу хочу.

- Ты и так за границей. Кроме Парижа, есть Бретань, есть Корсика...

- Cote d'Azur*, - добавила Анастасия.

- И всюду нюдистки.

- Надоело! Вот так мне эта Франция...

- Тогда возвращайся.

- Куда это?

- В лоно матки, в ГУЛАГ - откуда я знаю. Десять лет отсидишь, обнимешь свои берёзки...

Стиснув зубы, он пытался засунуть свой документ, мало того, что негодный, ещё и садистски огромный - не по карману. Не отрываясь от беспощадного рисунка, Анастасия осведомилась по-французски:

- Они за Бернадетт поехали, maman?

Ни та, ни другая не подошли, чтобы махнуть рукой или хотя бы бросить прощальный взгляд из окна детской - как раз напротив китайского ресторана "Райский сад".

Дверца хлопнула, отдавшись в сердце.

Люсьен завёл мотор.

Квартал был по-воскресному пуст. На перекрёстке они опустили противосолнечные щитки.

- Только не в Италию, - предупредил Люсьен.

- В Испанию?

- Подохнем от жары.

- Тогда на север.

- You are the boss.*

На автостраде в лицо ударил ветер.

И Алексей запел.

Он растягивал ремень безопасности и бил себя по ляжкам - с отчаянием, невероятным самому. Сначала водитель посмеивался, потом присмирел. Когда седок отпал на изголовье, спросил, не Красной ли это армии песни?

- Её.

- А смысл?

- Что от тайги до Британских морей Красная армия всех сильней.

- Нет?

- Да.

- Пентагон бы лучше придумал.

- Пентагона тогда не было.

- Старая песня?

- Юности наших отцов мудацких.

Люсьен тоже стал насвистывать, но, не найдя аналога, замычал что-то из песенного фонда Тысячелетнего рейха, отчётливо повторяя: фрише, фройлих, фест. Алексей смеялся, а француз пел, сводя брови с большим напором. Настроение было отличное, и песня была именно о них - всё ебущих! Бодрых. Радостных. Крепких.

- Часть нашей культуры, нет? Двадцатого века?

Алексей крикнул:

- Не оправдывайся! Never explain!*

Просто - всё ещё впереди за горизонтом. Лебенсраум. Пространство нашей жизни. Идеальное, как мечта.

Там, вдали...

На станции обслуживания очередь к заправке. Парень, расстёгнутый до небрежно завязанного пупка на белом брюхе, вытирал руки тряпкой и мотал головой, что не может, нет. Слишком много машин, ещё больше народу. Послеобеденная лень, всеобщее похмелье: Франция. Это был целый комплекс, разделённый полотном автострады, но связанный остеклённым виадуком, по которому они перешли на сторону, где ресторан. Невероятно, но идущие за ними поколения продолжали размножаться. Институт брака вроде рухнул, но от юных семей негде было протолкнуться, а в проходах между столиками копошились дети. Они выпили кофе у стойки, после чего обнаружили, что наличных кот наплакал, а свою чековую книжку (которую у Алексея аннулировали за нечаянный минус в банке) Люсьен забыл.

- Ну, ёб же твою...

- Вернёмся. Горючего до дома хватит, - утешил француз.

- А до Брюсселя?

- Может быть. А там?

- Там у меня кредит.

- Какой?

- Неограниченный.

- То есть?

- Читатель.

Люсьен восхитился:

- Ну, русские...Скромностью не страдаете.

- Вперёд!

5.

Ракетами СС-20 летели в них машины галльских любителей быстрой езды, на своей левой то обгоняли они, то делали их, но в целом трафик на Европейской 10 был пунктирен, особенно на их стороне - к исходу уик-энда из давшей Алексею убежище благословенной и самодостаточной страны охотников бежать было немного, так что машины, с которыми они состязались, были почти сплошь иностранцы, на которых передний, поверхностный план сознания эмигранта с известным стажем реагирует уже с "петушиным" автодорожным шовинизмом: вон, дескать, "ростбифы" - британцы - слева держат руль (хотя их абревиатура "GB" вызывает ещё чисто советский рвотный спазм по ассоциации), а вон "капустники" - "D" - на пошлых "мерседесах", при этом бельгийских и голландских вкраплений даже мысленного замечания не удостаивая.

- По этой дороге я уже убегал.

- Когда?

- Я не рассказывал?

Из отчего дома в Гаскони сын отставного полковника впервые дал тягу в пятнадцать.

- Завидую. Там, откуда я, в этом возрасте далеко не убежишь.

- Здесь тоже...

- Но ты же убежал до Катманду?

- Не в первый раз.

- А как было в первый?

На выезде из Парижа юный Люсьен тормознул одного месье, который вёл себя прилично до Компьена, после которого съехал на обочину и сбросил маску. Обстоятельства тому сопутствовали - вечер перед Рождеством, автострада пуста, как заснеженные поля по обе стороны. Когда Люсьен отклонил гнусное предложение, месье распахнул дверцу. Нет, он не вышиб отрока из кабины, как мог бы в аналогичном случае шофёр грузовика, он просто предъявил строптивцу альтернативу, которую беглец и выбрал. Педофил умчался в лоно семьи, а Люсьен поднял воротник, втянул руки в рукава и зашагал по заиндевелому асфальту в том направлении, куда стремился из родной провинции. Шапок во Франции избегают даже в морозы, что сходит с рук разве что парижанам, которых на каждом шагу готов согреть их город. Но вокруг был не Париж, а снежная равнина. Тогда, в конце 60-х, климат ещё не свихнулся, и Рождество подступало старое и люто доброе ("Березина!" - как говорят во Франции про мороз). Но люди надвигались уже новые - две-три машины за час ходьбы пролетели мимо. Подросток околел и лёг на дорогу. Наполеоновским воином - только не в России. Он лежал в ожидании смерти, однако очередная машина не только не переехала его, как собаку, но и подобрала в своё накуренное тепло. Женское! Спасительница за рулём оказалась стюардессой авиакомпании "Сабена", сломя голову она гнала по пустынной Франции, опаздывая на рейс Брюссель - Нью-Йорк...

- Надеюсь, дефлорировала?

- Если бы, - с горечью воспоминания ответил Люсьен, теперь водитель сам. - В Брюсселе оставила меня в своей квартире, там чулки висели в душе... Представляешь? Они тогда ещё чулки носили... Обычные нейлоновые, но кончил от одного вида. И сбежал, не дождавшись её из Нью-Йорка.

- Куда?

- Следуя потоку, как учит Лао-дзы. Тогда мы все бежали в Амстердам.

- Не в Катманду?

- Это потом. А вы?

- Мы в основном в себя.

- Потому что русские интраверты?