Читаем без скачивания Неофициальная история крупного писателя - Чэнь Мяо

Даже ангел, спустившись на землю, должен первым делом напрячь свои мысли и мускулы, чтобы добиться удачи. Чжуан Чжун непрерывным потоком посылал свои рукописи в одно издательство за другим, но эти рукописи так же непрерывно возвращались. Почтальо­ны, вероятно, не понимали, какие важные вещи они пересылают, и часто отдавали их мальчишкам, играв­шим за воротами, а мальчишки стучали в дверь и на­распев кричали: «Дядя Чжуан! Снова ваш пакет!» Постепенно они начали просто орать: «Пакет!» Чжуан подозревал, что все это нарочно подстроено, однако прямых доказательств не имел. Свой гнев ему пришлось сосредоточить на издательствах, которые «не способны увидеть даже гору Тайшань». Самым обидным было то, что едва он успевал запечатать и отправить один пакет, как возвращался другой, а его нужно было вскрыть, снова запечатать, надписать адрес и послать в третье издательство.

За всеми этими занятиями ему на глаза однажды попалась фраза Ньютона: «Если я видел далеко, то лишь потому, что стоял на плечах гигантов». Она заставила Чжуан Чжуна призадуматься: «Ньютон имел в виду Коперника, Бруно, Кеплера, а мне на чьи плечи встать?» И в это время он услышал историю о том, как видный местный литератор Вэй Цзюе вначале тоже безуспешно рассылал свои рукописи по издательствам, где их просто засовывали в столы, а то и бросали в корзинки для бумаг. Но когда одно из его пылких сочи­нений увидел и опубликовал в своем журнале старый писатель, вошедший в литературу еще в период дви­жения «4 мая», другие произведения Вэй Цзюе сразу стали извлекать из письменных столов, наперебой печа­тать и признавать шедеврами. Узнав эту историю, Чжуан Чжун еще острее понял, что даже скакун, способный пробегать в день тысячу ли, может погибнуть в хомуте и безвестности, если не встретит своего Бо Лэ[2]. Так и настоящий герой должен найти покрови­теля, который поставит его на высокую должность, даст ему богатство и титулы, разовьет его талант.

«Но где же он, мой Бо Лэ? Где гиганты, на плечи которых я смогу встать?»

Чжуан почесал в затылке, прошелся по комнате и руг прыснул от смеха: «Ну и дурак же я! А Вэй Цзюе? Вот он, готовенький. Раз его обнаружил писатель, творивший еще в период движения «4 мая», значит, он вошел в литературу примерно в тридцатые годы. Почему бы теперь ему не обнаружить меня?» Порывшись в справочниках, он выяснил, что Вэй Цзюе был знаком не только с тем старым писателем, но даже переписывался с Лу Синем; эта переписка вошла в собрание писем Лу Синя, а подлинники выставлены под стеклом в музее. В общем, Вэй Цзюе — чуть ли не младший брат великого писателя! «Если я назову себя его учеником, то стану прямым продолжателем тради­ций «4 мая» в третьем поколении!» Размышляя об этом, Чжуан тут же дал себе слово беречь каждый штрих своей грядущей переписки с Вэй Цзюе, потому что это будут поистине бесценные для потомков документы революционной литературы.

Одно из многочисленных достоинств Чжуан Чжуна состояло в том, что он был человеком решительным и действовал немедля. В тот же вечер он уже сидел в кабинете Вэй Цзюе — правда, сидел на самом кра­ешке стула, робко и завистливо обозревая стеллажи у всех четырех стен, доверху уставленные книгами. Он не знал, что делать со своими руками, и бормотал с почти­тельной, заискивающей улыбкой:

— Учитель Вэй...

— Что вы, какой я вам учитель! — Вэй Цзюе протестующе вскинул свои худые руки, как бы делая фигуру «птица задирает хвост» из традиционной китай­ской гимнастики.— Зовите меня просто товарищем Вэем.

Чжуан горячо и в то же время сдержанно обрисовал причины, по которым он никак не может не называть Вэй Цзюе учителем. Он говорил очень долго и проник­новенно, вкладывая в каждое слово максимум убеди­тельности. Он не впадал в мещанское преклонение перед знаменитостью, в грубую и нахальную лесть, которая могла бы оттолкнуть от себя, а стремился просто подчеркнуть естественное уважение к старому, заслуженному литератору.

Пока Чжуан Чжун произносит свою вдохновенную речь, я воспользуюсь случаем и еще немного расскажу о Вэе, которого он выбрал в качестве жертвы. Вэй Цзюе обладал весьма оригинальным стилем: очень про­стым, на первый взгляд даже пресным, а в конечном итоге завораживающим и захватывающим. Он очень строго относился к словам, постоянно оттачивал их и доводил до полного блеска, подобно тому как истопник не успокаивается, пока на углях не перестанут плясать синие огоньки. Его произведения были настоящим слеп­ком человеческой жизни, поэтому доходили до самого сердца читателей. Но к собственному внешнему виду, к быту он относился равнодушно, одевался бедно, даже неряшливо. Эта бытовая небрежность и наивность, порою доходившая до глупости, еще больше оттеняла теплоту и гуманизм его произведений, хотя гуманизм, как с некоторого времени стало известно, заслу­живает самого сурового осуждения. По части гума­низма Вэй преуспел, сам ища себе горя, но об этом после.

Вернемся к тому вечеру, когда Чжуан Чжун букваль­но вывернулся наизнанку, демонстрируя честность и искренность. Вэй Цзюе, прищурив свои живые глаза на худом лице, обрамленном длинными бакенбардами, смо­трел на него с некоторым сомнением, так что в какой-то момент Чжуану стало не по себе. Но он все-таки не дрогнул и продолжал:

— Учитель Вэй, вы очень помогли мне уже в то время, когда я решил писать, но надеюсь, что вы вдохновите меня еще сильнее, научите мыслить обра­зами...

Эти слова неожиданно оказались ключом к сердцу Вэй Цзюе. Его прищуренные глаза вдруг широко рас­крылись и заблестели:

— Правильно! Вы правильно говорите! Взаимная творческая помощь — это самый лучший метод. Она приносит гораздо больше пользы, чем всякие доклады и статьи о технике письма...

Чжуан Чжун тут же привстал со своего краешка стула и отвесил глубокий поклон. Это была огромная победа, Вэй Цзюе признал его своим учеником. Такое событие нельзя оставлять втуне, его необходимо запе­чатлеть на фотографии, как воспоминание на всю жизнь! Чжуан повторил это дважды, трижды, но Вэй снова сощурился и молча улыбался, не давая своего согласия.

К счастью, во многих делах все зависит от персо­нальной активности. Победа часто строится на реши­тельном нажиме.

Однажды, когда Вэй Цзюе прогуливался по улице, он видел Чжуан Чжуна, который, весь сияя приветли­востью, попросил его зайти в ближайшую дверь. Вэй поднял голову и обнаружил, что перед ним фотоателье. Он терпеть не мог фотографироваться, но был челове­ком вежливым и не любил ставить других в неловкое положение. Решив больше не сопротивляться, он зашел в ателье, сел перед фотоаппаратом и пригласил Чжуана сесть на ту же скамью. Чжуан испуганно вытаращил глаза и процитировал трактат Хань Юя «О наставни­ке»[3] где ученик никак не смеет сесть рядом с учите­лем. Затем он подтащил старинное кресло, инкрусти­рованное нефритом, усадил Вэй Цзюе в него, а сам почтительно встал за ним, демонстрируя исключитель­ную скромность и серьезность. Вэй тоже получился очень серьезным, похожим на старого деревенского помещика, потому что ему было неловко сидеть в таком роскошном кресле.

Увеличив эту историческую фотографию «Учитель и ученик», Чжуан Чжун вставил ее в резную серебряную рамку и долго думал, куда ее повесить. На восточной стене комнаты висит портрет Мао Цзэдуна, рядом с ним нельзя. Если повесить на западную, то получается, что «ветер с востока одолевает ветер с запада», тоже нехорошо. На южную — плохая примета, на север­ную — старухи обычно вешают изображения святых. Ну и бог с ним, повешу на северную! Разве Вэй Цзюе для меня — не святой?

С тех пор каждый раз, когда Чжуан испытывал творческие муки, он бросал взгляд на портрет настав­ника — совсем как Лу Синь поступал с портретом своего японского учителя Фудзино. Но ему, в отличие от Лу Синя, подобные взгляды не прибавляли смелости, помогающей создавать беспощадные произведения о так называемых «благородных мужах». Чжуан Чжун жил в мире собственного воображения, а что это был за мир, я пока говорить не буду. Наберись терпения, читатель, и постепенно все узнаешь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Отрицание отрицания. Чжуан Чжун выходит из колы­бели и впервые ощущает прелесть боевого искусства

Время летело стрелой, дни и месяцы мелькали, словно ткацкие челноки, и за всеми нашими разговорами подошла весна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Что это была за весна! То оттепель, то заморозки, «расцвет природы», то снова «пасмурно и мрачно». Различные течения то возникали, то исчезали, с люд происходили всякие удивительные превращения, не именно в этой обстановке и выявлялись способност настоящих героев.

Чжуан Чжун снова сидел в кабинете Вэй Цзюе снова на краешке стула, потому что, хотя и был его учеником уже несколько лет, обладал достаточным умом, чтобы не задирать нос. Вместо этого он с пеной у рта излагал учителю сюжеты всех своих произведе­ний, а Вэй Цзюе послушно помогал его творческому процессу. Чжуан пока еще не воспарил в небе и именно поэтому уважал Вэя, как и прежде.