Читаем без скачивания Семь минут - Ирвин Уоллес

— Давай, — кивнул Келлог.

Они быстро сравнили с полдюжины страниц.

— Все то же самое, — сделал вывод Иверсон. — Книги идентичны, Отто, согласен?

— Согласен.

— А сейчас нам придется нанести еще один визит мистеру Фремонту.

— Угу, — согласился Отто, пряча книгу в пакет.

— Отто, не забудь «Фарго».

Келлог сунул руку в пиджак, нашел на портативном устройстве «Фарго Ф-600» нужную кнопку рядом с микрофоном и нажал на нее.

— Включил.

Она направились в книжный магазин.

Фремонт продолжал стоять за стойкой. Сейчас он наливал колу в огромный бумажный стакан. Келлог шел первым, а Иверсон следовал за ним.

Фремонт поднес стакан к губам, когда узнал Келлога.

— Здравствуйте еще раз…

— Мистер Фремонт, вы Бен Фремонт, владелец «Бен Фремонт бук эмпориум»?

— Что вы имеете в виду? Конечно. Вы же сами знаете.

— Мистер Фремонт, мы должны официально представиться. Я сержант Келлог из отдела по борьбе с проституцией ведомства шерифа округа Лос-Анджелес. — Он показал и спрятал в карман значок. — Мой партнер — инспектор Иверсон, тоже из отдела по борьбе с проституцией.

— Я… я не понимаю, — изумленно пробормотал владелец книжного магазина. Он резко поставил стакан на стойку и расплескал колу. — Что происходит?..

— Бен Фремонт, — прервал его Келлог, — вы арестованы за нарушение статьи триста одиннадцать пункта два уголовного кодекса штата Калифорния. В этой статье говорится, что каждый человек, который намеренно распространяет непристойную продукцию, совершает преступление. В подпункте «а» разъясняется, что непристойностью считается то, что у среднего, по общепринятым стандартам морали, человека вызывает похоть, иными словами — то, что выходит за рамки нравственных правил общества и не несет в себе никакой социальной значимости. Окружной прокурор считает, что книга под названием «Семь минут», которую написал Дж Дж Джадвей, будет признана в суде непристойной, и, следовательно, вы подлежите аресту за распространение этой книги.

Лицо Бена Фремонта посерело. Он открыл рот и схватился за край стойки, тщетно пытаясь найти слова.

— Подождите минуту… Подождите, вы не можете арестовать меня. Я просто продаю книги. Таких, как я, тысячи. Вы не можете меня арестовать.

— Мистер Фремонт, вы арестованы, — сообщил Отто Келлог. — Чтобы не причинять себе дополнительных неприятностей, делайте то, что мы вам скажем. Нам нужны накладные на «Семь минут» от издательства «Сэнфорд-хаус». Мы конфискуем все экземпляры «Семи минут», находящиеся в вашем магазине. Мы также снимем с витрины газетное объявление и другие материалы, рекламирующие эту книгу.

— А я?

— Я думал, вы знаете, как происходит арест. На улице нас ждет полицейская машина. Вам придется поехать с нами в контору шерифа на Уэст-Темпл-стрит.

— В контору шерифа? За что? Черт побери, я не преступник.

— За продажу непристойной книги, — неожиданно рассердился Келлог. — Разве вы мне сами не сказали десять-пятнадцать минут назад…

Иверсон быстро положил руку на плечо коллеги.

— Одну минуту, Отто. Позволь мне рассказать джентльмену о его правах. — Он повернулся к Бену Фремонту. — Мистер Фремонт, все, что вы сказали перед арестом и что сказали сейчас, записано на магнитофон с помощью устройства, которое находится у сержанта Келлога. Перед арестом напоминать о правах мы не должны. Сейчас же, когда вы арестованы, я должен напомнить вам, что вы не обязаны отвечать на вопросы и имеете право вызвать адвоката. Сейчас вы знаете о своих правах и должны сами решить: будете отвечать на вопросы или нет.

— Вы больше не услышите от меня ни слова, черт побери! — закричал Фремонт. — Я буду молчать до тех пор, пока не приедет адвокат.

— Можете позвонить ему, — спокойно сказал Келлог, взяв себя в руки. — Позвоните своему адвокату и пригласите его в контору шерифа.

Гнев Фремонта внезапно прошел, и остался только страх.

— У меня… у меня нет адвоката. Я хочу сказать, что не знаю ни одного адвоката. У меня есть только бухгалтер. Я просто…

— Суд может назначить вам адвоката!.. — начал Келлог.

— Нет, нет, подождите, — прервал его Фремонт. — Вспомнил. Когда агент «Сэнфорд-хаус» в Калифорнии продавал мне книги, он сказал, что, если возникнут какие-нибудь неприятности, я должен немедленно позвонить ему, потому что издательство собирается защищать свою книгу. Издатель, молодой Сэнфорд, пообещал в случае необходимости достать всем адвокатов. Я хочу позвонить их агенту. Можно?

— Звоните куда хотите, — кивнул Келлог. — Только побыстрее.

Фремонт схватил трубку, но, прежде чем набрать номер, посмотрел на полицейских. Ему в голову, казалось, пришла новая мысль, и он не знал, высказать ее или промолчать.

— Послушайте, парни. Вы хоть представляете, что делаете? — спросил он дрожащим голосом. — По-вашему, это все ерунда? Думаете, что просто арестуете бедного торговца книгами, и все? Ничего подобного! Знаете, что вы делаете? Вы арестовываете вместе с книгой мертвого писателя и все то, что наболело у него в душе. Вы арестовываете свободу, одну из наших демократических свобод, и если вы считаете это ерундой, посмотрим, что будет…

Лишь проезжая по Уилширскому бульвару, где-то посередине между адвокатской конторой в Беверли-Хиллз, которую он только что навеки оставил, и своей трехкомнатной квартирой в Брентвуде, Майк Барретт полностью осознал случившееся.

Наконец после стольких лет борьбы он обрел свободу.

Он стал свободным человеком. Он добился своего.

Краешком глаза Майк видел картонную коробку на соседнем сиденье. Час назад он наполнил ее личными бумагами и вещами, скопившимися в столе орехового дерева, за которым он просидел два года. В коробке лежали атрибуты неудавшейся карьеры второсортного адвоката, на которую он потратил десять лет из своих тридцати шести. Сама картонка и сам факт ее изъятия символизировали его победу (о которой он мечтал не одну бессонную ночь, полную ненависти к самому себе), которой он уже и не чаял добиться.

Это событие требовало праздника: торжественного шествия под триумфальной аркой или, по крайней мере, цветочных гирлянд. Все это ярко рисовало ему воображение, но требовалось и какое-то реальное празднование победы и успеха. Крепко держа руль одной рукой, Майк другой развязал узел галстука и сдернул его. Потом расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и распахнул воротник. Чем не праздник — без галстука в самый разгар рабочего дня. Lèse-majesté[1] в царстве Американской ассоциации адвокатов, если вы сами не majesté.

Потом ему на ум пришла латинская фраза. Rex non potest peccare. «Король не может ошибаться».

Господи, какой замечательный день! Прекрасное солнце! Прекрасный Город Ангелов! Улицы полны прекрасными людьми, его подданными! Прекрасная «Осборн энтерпрайсиз»! Прекрасная Фей Осборн! Все друзья прекрасны… может, не все, за исключением Эйба Зелкина. Эйб сам был прекрасным парнем, но через несколько часов их дружба могла кончиться. Майк сразу почувствовал вину, и его радостное лицо омрачила печаль.

Внезапно он заметил, что его «понтиак» с опущенным верхом едет по Уэствуду, тротуары которого заполнены людьми. Но это были не его подданные, рукоплещущие ему в великий день. Они напоминали ему Эйба Зелкина, укоряющего Майка за предательство, за то, что он продал друга.

Честный Эйб. Кому, черт побери, нужна эта совесть с ее постоянными придирками, когда ваш друг — Честный Эйб?

И все же, как ни странно, если честно, то именно Зелкин бросил семена, которые проросли в этот день: разрыв между Зелкином и Барреттом, союз Барретта с Осборном. Он принялся отслеживать начало этой перемены, по кусочкам восстановил все, чтобы подготовиться к объяснению с Эйбом за ланчем.

Где же все началось? В Гарвардском университете? Нет. Все началось, когда они водили дружбу с Филом Сэнфордом и жили в одной комнате. Нет, точно не в Гарварде, а позже, в Нью-Йорке. Но не в той адвокатской фирме, похожей на огромную фабрику, в которой Майк начинал и которая ему страшно не нравилась. Его всегда больше интересовала защита прав человека, а не имущественные дела. Правда, сейчас все это казалось чистой воды идеализмом, а Майк виделся себе скудоумной деревенщиной. Все началось, когда он перешел в «Гуд гавенмент инститьют» на Парк-авеню, где все жалованье состояло из заплаток для локтей поношенных пиджаков и цитат из Кардозо и Холмса[2] о высшей цели правосудия. «Гуд гавенмент инститьют» — фонд, поддерживаемый двадцатью крупными промышленными компаниями для успокоения нечистой совести. Все дела попадали туда из Американского союза гражданских свобод, и все клиенты были жертвами несправедливости и обездоленными людьми. Шесть лет работы в институте Майк считал, что борется с настоящими врагами, пока не понял, что институт — всего лишь декоративная ветряная мельница, созданная для рекламы общественной деятельности учредителей. Через шесть лет он узнал имена настоящих врагов, узнал, что делал не то, что нужно, узнал, что помощь другим — попросту обман. За шесть лет он понял, что им просто манипулировали люди, обладающие властью. Когда они с Эйбом Зелкином увидели это, то ушли из института.