Этот мой глубоко идущий кризис, который я открыто обсудил с ректором, был поводом усомниться в своем призвании, и я покинул семинарию. В этот трудный момент моей жизни ректор отнесся ко мне сочувственно и поддержал меня, чего я не могу сказать обо всех моих собратьях.
Подошло время задуматься о моем будущем. Я хорошо понимал, что путь к поприщу священника будет длинным и окольным. Поэтому я решил покинуть Трир и начать изучать психологию и психопатологию в Зальцбурге; между прочим, не в последнюю очередь и из-за того, что я надеялся таким образом получить более глубокое объяснение причин сложившейся конфликтной ситуации и найти пути ее преодоления.
ПОПЫТКА НОВОГО СТАРТА
Австрия – эта «империя карманного формата», по выражению Ханса Вейгеля (бывший министр финансов, - перев.), – притягивала меня своими величественными горами и своим уютом, навевающим атмосферу ностальгии и дремоты. Помимо ландшафта, мне нравились и здешние люди; однако, поселившись в этом «Северном Риме», я ни разу не посетил ни одного музыкального фестиваля, так как у меня не было богатого дядюшки в Америке, который обеспечил бы мне вожделенные билеты на концерты Караяна.
Пять долгих лет предстояло мне набирать в этом живописном и идиллическом ландшафте жизненный опыт – с Богом и без Него: сначала студентом, затем ассистентом Университета, школьным преподавателем и наконец – практикующим психотерапевтом в собственном кабинете.
Томас Бернхард назвал Зальцбург городом самоубийц, актер Герберт Фукс предупреждал о систематическом обезображивании этого последнего европейского оазиса, Курт Юргенс выбрал его своей третьей родиной, Роберт Юнгк вынашивал здесь свои идеи о будущем человечества; я же, Йорг Мюллер, намеревался провести тут весь остаток своей жизни.
Первые мои встречи с тамошними людьми произошли в семи различных городских конторах, которые следовало посетить, чтобы получить разрешение записаться на Факультет психологии. Все они были разбросаны в разных частях города – обстоятельство, обязывавшее каждого студента с первого же дня познать Зальцбург с его бюрократической стороны. Так я впервые столкнулся с непревзойденной способностью австрийцев расцентрализовывать бюрократическое делопроизводство и распределять различные функции по очень широкой, прозрачной сетке параграфов и законов.
Из Университетского Бюро регистрации я попал в Полицейское управление, где мне вручили «официальное удостоверение о разрешении на проживание», после того, как «бюро регистрации» утвердило договор, заключенный мною с хозяином квартиры…
«Пжалста, пройдите теперь в «Трафик» (маленький магазин, где продают сигареты и марки - перев.) и купите там гербовые марки, затем снова вернитесь в кассу, а потом пойдете в учебную часть. Остальное я разъясню вам после. Пжалста!"
Контора была закрыта – и так я впервые очутился в знаменитом кафе «Томазелли», славу которого составляли избранная клиентура и соответствующие цены. Мне в глаза бросилось множество молодых людей, прихлебывавших кофе самых разных сортов: большой «коричневый», «Меланж», капуччино; маленький черный, турецкий. Сбитый с толку всем этим разнообразием, я принял решение: как можно пристальнее изучить в ближайшем будущем австрийский словарь.
Два последующих года я прожил в доме «Миссионеров священной крови», посреди прекрасного парка в квартале Айген, бывшем ранее резиденцией знаменитого на весь мир семейства певцов по фамилии Трапп, эмигрировавшей после прихода к власти нацистов в Америку. В этом фешенебельном квартале мне предстояло пережить ставшее для меня решающим божественное откровение.
ПРОЩАНИЕ С БОГОМ
Несмотря на то, что работа мне давалась легко и все шло прекрасно, я стал все больше запускать свою религиозную деятельность, и казалось, что именно это благополучие и моя хорошо «работавшая» до тех пор вера оказались причинами моего постепенного отчуждения от Бога.
Во всяком случае, у меня заглох всякий интерес к религиозным упражнениям, вызванный духовной сухостью, которая напала на меня в первое время моей работы в Университете. Тут даже и жизнь в духовной общине больше не помогала. И, так как, будучи гостем, я им ничем не был обязан, в конце концов я предпочел махнуть на все рукой и устроить свою жизнь по собственному усмотрению – без Бога.
Кто думает, что за таким решением рано или поздно должна последовать кара Господня, – ошибается; ибо Бог дает солнцу всходить над праведными и над неправедными. Мне не на что было пожаловаться, и я зажил еще беспечнее, чем раньше.
В этот период религиозного воздержания моя жизнь протекала главным образом в дискотеках, ночных кафе и на вечеринках, куда меня часто приглашали в качестве фокусника и заводилы. Там я познакомился с массой интересных людей и с еще большим количеством скучных; с людьми знаменитыми и незнаменитыми, с кинозвездами и светилами театрального мира. Свет стал для меня чем-то вроде разноцветной карусели, которая мелькала вокруг меня все быстрее и соблазнительнее; я же искренне радовался радушным приемам и своему дару веселить и радовать людей. И лишь в немногочисленные минуты затишья, когда передо мной вдруг всплывали былые мечты, у меня начиналось сердцебиение и какое-то предчувствие охватывало меня, которое говорило мне: «Смотри, Иорг, долго так продолжаться не может!"
В это время я преподавал закон Божий в старших классах музыкально-педагогической гимназии, проверял, в качестве младшего ассистента преподавателя, массу контрольных работ, сдал откладывавшиеся целыми неделями докторские экзамены и лелеял мысль переехать куда-нибудь из виллы Трапп, чтобы проводить свою личную жизнь без всякого надзора. К своему удивлению, я видел, что несмотря на отсутствие религиозной практики, я успешно проводил уроки религии, и ученики мне доверялись. Так к чему же, спрашивал я себя, менять свой образ жизни? Стать святым? – О'кей! – Но попозже.
ДЕНЬ В ТЮРЬМЕ
Было начало сентября. Часами моросил привычный для Зальцбурга мелкий дождь. На значительной скорости несясь домой на своем Рено 4, я попал в западню радара. Триста шиллингов штрафа и надменное поведение четырех молодых полицейских возмутило меня до того, что я просигнализировал о предстоящей западне первой же машине. И вдруг передо мною всплывают двое полицейских, которые требуют объяснения моего поступка и угрожают, что, «внося сумятицу» в уличное движение, я рискую получить предупреждение и даже быть выдворенным из страны.
Через три месяца мне на дом приходит бумага, в которой говорится, что из-за «необоснованного нахождения на проездной полосе» я, согласно 46 параграфу австрийских Правил уличного движения, подлежу уплате штрафа в размере 100 шиллингов либо, в случае отказа, помещению на 24 часа в тюрьму.
Меня и так уже давно занимал вопрос о том, как выглядит тюрьма изнутри, – и я решился на заключение. Однако мне нелегко было добиться своего права на тюремную камеру после того, как чиновники узнали о настоящем положении вещей, да вдобавок услышали, что я теолог. Им было крайне неловко, что «Его преподобие» пожелало попасть в тюрьму!
Но к тому, что я беру себе в голову, я стремлюсь и добиваюсь во что бы то ни стало. Так началась моя одиссея – странствование по бесконечным кабинетам Главного полицейского управления; никто не хотел взять на себя ответственность за такой случай и привести в исполнение мое законное требование – обеспечить мне тюремную камеру.
– Вы в самом деле этого желаете? – звучным басом вопрошает меня чиновник.
– Да, я в самом деле хочу отсидеть свои 24 часа, которые положены мне соответственно 46 параграфу, – отвечаю я, кладя перед ним бумаги.
– Что же вы натворили?
– Я «необоснованно» находился на проездной полосе – иными словами, стоял одной ногой на полосе, а другой на тротуаре, подавая водителям знаки о радарной западне.
Последовала продолжительная пауза. Затем – многочисленные телефонные звонки. И через полчаса мне было вручено уведомление:
– Явитесь в тюрьму в конце следующей недели – там вы получите то, чего хотите.
В следующую субботу, в 9 часов утра, я направился в тюрьму. Снова допрос, покачивание головой.
– Вам одиночную камеру или общую?
– Общую, пожалуйста!
– Отдайте все, что при вас: письменные принадлежности, портмоне, расческу и прочее! И затем распишитесь!
– То есть как это – письменные принадлежности?
– Предписание. Острые предметы необходимо сдать во избежание самоубийства.
– Я не намерен покончить с собой.
– Я вам верю; но ведь вы желаете в общую камеру. – Так что вы будете не один!
Я выгреб из карманов весь скарб, расписался, и меня провели в камеру 24, дверь которой глухо захлопнулась за мной.
Передо мной стояли двое: пятидесятилетний немец, арестованный в гостинице за поддельный паспорт, и девятнадцатилетний юноша, покушавшийся ограбить Бергер-банк.
