— Что значит ты не можешь?
— У меня... куча дел... судебные процессы.
— Не можешь поехать повидать отца, который лежит в коме?
— Сложный вопрос. Слишком сложный для обсуждения по телефону в такую рань. Достаточно сказать, что сейчас я не могу уехать из города.
Джек понял, что Том рассказывает далеко не все.
— У тебя неприятности?
— Неприятности? Господи, что за вопрос?
— Да просто говоришь странным тоном.
— С чего ты взял? — огрызнулся Том. — Мы с тобой лет десять не разговаривали, как ты можешь судить о моем тоне?
Пятнадцать — не так много, подумал Джек, а тон действительно странный.
— Обо мне не тревожься, — отрезал Том. — Подумай о папе. Он дал мне твой телефон перед отъездом во Флориду. Сказал — на всякий случай. Вот и настал такой случай, никуда не денешься.
— Ладно, — вздохнул Джек. — Пожалуй, поеду.
— Сколько энтузиазма!
Джек тряхнул головой. Во-первых, не хочется уезжать из Нью-Йорка по любым причинам, и точка. Во-вторых, сейчас неудачное время для поездки во Флориду и в любые другие места — придется обождать с очередным только что взятым заказом. Хуже того, в столь экстренном случае автомобиль и «Амтрак»[1] исключаются. Придется лететь самолетом. Против чего он, собственно, не возражает, но с дополнительными мерами безопасности после 11 сентября аэропорты превратились в опасное место для официально несуществующих личностей.
Но отец лежит в коме во Флориде.
— В определенном смысле тебе повезло, что он в коме, — сказал Том.
Это еще что такое?
— В каком?
— В том, что он страшно злится, что ты не приехал на похороны Кейт. Если подумать, я тоже. Где ты был, черт возьми?
Джек почувствовал себя перед судьей, пусть даже судья случайно приходится родным братом.
Большой брат... судья. Настоящий Оруэлл.
— Достаточно сказать, — решил он отплатить Тому его же монетой, — что вопрос слишком сложный для обсуждения по телефону в такую рань.
— Очень остроумно. Впрочем, признаюсь, я даже обрадовался, что он так на тебя ополчился. Столько лет мы слышали одно — как ему хочется разыскать тебя, вернуть в семейное лоно. Постоянно, как мантру, твердил: «вернуть Джека в лоно». Словно одержимый. А потом одержимость пропала.
Джек, казалось бы, должен был радоваться, никогда не думая возвращаться ни в какое лоно. Но нет. Он скорее почувствовал острую жалость, будто чего-то лишился.
Лет пятнадцать назад, когда он ушел из колледжа, из семьи, из общества в целом, отец его не один год разыскивал. Каким-то образом узнал от кого-то номер телефона, принялся названивать. Со временем дело дошло до согласия пообедать с ним в городе. После чего они приблизительно раз в год вместе закусывали или играли в теннис.
Отношения в лучшем случае хрупкие и непрочные. Джек всегда с трудом общался с людьми. Хотя отец никогда этого не говорил, было ясно, что он разочарован в младшем сыне. Считая, что тот занимается наладкой электроприборов, упорно его подталкивал — закончи колледж, включись в пенсионную программу, подумай о будущем, глазом моргнуть не успеешь, придет пора выйти на пенсию и так далее и тому подобное...
Он не имел никакого понятия о сыновних делах, совершаемых им преступлениях, убитых ради пропитания людях, в чем Джек никогда бы ему не признался. Это доконало бы старика.
— Где он, ты говоришь?
— В городской больнице Новейшн. Ничего больше не знаю. По-моему, в округе Дейд.
— Где это...
— К югу от Майами. Слушай, лучше звякни в больницу — номера у меня нет, — спроси, как доехать от международного аэропорта Майами. Туда тебе надо лететь.
— Замечательно.
— Если он очнется, скажи, я приеду, как только смогу.
Обязательно, подумал Джек. И вдруг вздрогнул.
— Если очнется?
— Да. Если. Говорят, он сильно пострадал.
Грудь вдруг пронзила боль.
— Отправлюсь, как только доделаю несколько срочных дел. — Он внезапно почувствовал навалившуюся усталость.
И положил трубку. Ему больше нечего было сказать брату.
4
Семели проснулась одна в темноте. Открыла глаза, лежала в полной неподвижности, слушала. Слышала дыхание членов родного клана вокруг, тихое, громкое. Слышала скрип досок старого, легко качавшегося плавучего дома, тихий плеск вод лагуны о борта, лягушачье кваканье, стрекотание сверчков среди ночных звуков других живых существ, населяющих Эверглейдс[2]. Вздрогнула, когда кто-то рядом — скорей всего, Люк — то ли кашлянул, то ли всхрапнул.
Плотный горячий воздух влажным покрывалом лежал на обнаженных руках и ногах, но она к нему привыкла. Сентябрь обещает быть жарким, хотя не таким, как август. Тот был действительно жарким, жарче не припомнишь.
Отчего она проснулась? Всегда крепко спит по ночам. И тут вспомнился сон — не в деталях, которые исчезли в ночи, как утренний туман после бури, а общее впечатление чего-то надвигавшегося... приближавшегося.
— Кто-то идет, — вслух шепнула она.
Непонятно, откуда ей это известно, — просто ясно, и все. Прозрение пришло не впервые. Она то и дело без предупреждения чувствует, что вскоре что-то произойдет, и каждый раз действительно происходит.
К ней кто-то идет. Человек — мужчина — уже в пути. Неизвестно, к добру или к худу. Не важно. Семели приготовится и к тому и к другому.
5
— Какая роскошь, — вздохнул Эйб Гроссман, глядя на полдюжины пончиков в стоявшей перед ним коробке. — Чем это я заслужил?
— Ничем... — ответил Джек. — Всем...
Эйб поднял брови, отчего по лбу океанскими волнами побежали морщинки, забежав в облысевший залив и разбившись о береговую линию поредевших волос.
— "Криспи" с кремом? Мне?
— Нам.
Джек полез в коробку, вытащил хрустящий пончик со сметаной, увесистый, жирный, глазированный до последнего дюйма. Откусил большой кусок, закрыл глаза. Вкусно, черт побери.
Эйб скорчил гримасу.
— Да в них же полно жира. — Он потер солидный животик, будто чувствовал боль в желудке. — Все равно что бетон в артерии заливать.
— Наверно.
— И ты мне их принес?
Они расположились у обшарпанного прилавка в принадлежавшем Эйбу магазине спортивных товаров «Ишер». Джек с покупательской стороны, Эйб примостился на стуле напротив, как Шалтай-Болтай. Джек демонстративно оглядел пыльные банки с теннисными мячами, ракетки, баскетбольные мячи и кольца, напиханные как попало на провисшие полки вдоль узких проходов, футбольные мячи и роликовые коньки вместе с обязательными наколенниками, подвешенные к потолку велосипеды и акваланги.
— Еще кого-нибудь видишь вокруг?
— Мы пока не открылись. Никого и не должен увидеть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
