Они пошли к стаду, охраняемому сворой овчарок.
Тридцать пять дойных коров, коз две дюжины – всех надо обойти, выдоить, слить коровье молоко в бочку, козье – в металлический бак. А еще телят восемнадцать голов, овец без малого четыре десятка, три барана, козел, трехгодовалый бык… Большое стадо. Вся деревенская живность здесь – доверили хозяева пастухам свое имущество, свое добро. Одна надежда в этом году на скотину. Вся надежда на пастухов.
– В следующий раз пусть бабы приезжают, – сказал Харим. – Не мужицкое это дело – вымя оглаживать.
– Ишь, ты! – фыркнул Мирх. – Мужик отыскался!
И в вечерней тишине зазвенели о жесть белые тугие струйки. Собаки подошли ближе, остановились, следя за людьми, выжидая, когда кто-нибудь неловкий опрокинет ведро. Коровы с подозрением косились на псов, но стояли смирно, лишь иногда дергали ногами и стегали хвостами бока, отгоняя насекомых.
Дойку кончили уже за полночь.
Было еще довольно светло, хоть уже и высыпали на небо звезды, и поднялся над снежными горными вершинами выгнутый серп месяца.
Харим слил в бочку последнее молоко, закрыл полупустую емкость дубовой крышкой, спрыгнул с телеги. Пробурчал:
– Бабья работа, – и пошатнулся от усталости.
Старый Мирх, вроде бы совсем не утомившийся, усмехнулся, хмыкнул. Повторил за парнем:
– Бабья работа? – Он задрал голову к небу и хрипло засмеялся, двигая щетинистым подбородком так, словно что-то глотал или, напротив, отрыгивал. – Ишь, ты! С ног валится, а все туда же! Бабья работа! Посмотрел бы я на тебя после мужицкой!
– Спать пора укладываться, – негромко сказал Шалрой. Он собрал ведра, убрал в телегу, осмотрелся.
Тихо. Горы молчат. Молчит пересохшая равнина. Молчат луга.
Скотина уже дремлет. Стоя спят коровы, подергивают складками кожи, отгоняя насекомых, настоящих или приснившихся. Лежат на остывающей земле телята, жмутся друг к другу, коротко помыкивают, словно жалуются на что-то. Козы смешались с овцами, сгрудились: не поймешь, где кто, где чья голова, где чей зад, не разберешь, кто лежит, кто стоит, кто висит, зажатый со всех сторон. Собаки, вроде бы, тоже спят, но настороженные уши их подрагивают, живут самостоятельной жизнью. Черные носы повернуты к ветру. Опытный вожак Лютый, словно понимая свою ответственность, осознавая собственную значимость, то и дело поднимает голову, оглядывается и вновь опускает челюсть на вытянутые передние лапы, закрывает глаза. Не спит.
Тихо кругом. Далеко разносятся людские голоса в ночной тишине. До самых гор.
– … утром снова доить?
– А как же. Мирх уедет, а когда потом вернется? Так чего коровам маяться? Заболеют же.
– Там уже не я приеду. Пошлю кого-нибудь. Стар уж я каждый день разъезжать.
– Пусть бабы приезжают. Сестра моя.
– Сами управимся. В деревне тоже делов хватает. Сыр кому-то надо делать, масло взбивать. Хлеб, какой-никакой, а тоже бы надо подобрать до колоска. Солому…
– Какой там нынче хлеб. Одно название.
– Да уж.
– Ведь скиснет молоко-то по жаре-то!
– А ты не каркай, не скиснет.
– Давайте спать.
– Отоспимся, когда костлявая придет.
– Долго ждать.
– Кому долго, а кому – два часка, да и доска.
– Ну, понесло старого!
– Ты не встревай. Доживешь до моих годов, станешь дедом дедов, вырастишь сорок внучат, будешь тогда кричать… Лучше послушай, как в старые времена духов нечистых гнали.
– Сто раз уже слышали.
– Сто раз слышал, что месяц вышел. А белый день – брехня, дребедень. Ты молодой, а я с бородой. Борода негуста, голова пуста…
– Какая ж у тебя борода?
– Моя борода растет не туда. Волос недолог, зато голос звонок, ума палата, что еще надо?
– Где ты так ловко говорить-то научился, старый?
– Прибаутка, что утка, пройдешь – вспугнешь. В небо метнется, с языка сорвется.
– Ну, давайте наконец спать!
– Ляжешь рано, проспишь барана. Проснешься чуть свет – найдешь обед.
– Тьфу! Как хотите, а я укладываюсь. Ноги уже не держат.
– Ноги, что боги – каши не просят, по миру носят…
Старый Мирх так и сыпал прибаутками.
– Сказочник! – пробурчал свернувшийся калачиком Харим, ворочаясь на твердой земле, устраиваясь поудобней в ямке возле тележного колеса. Через минуту он уже спал, не слыша разговорившегося старика. Молчаливый Рахель устроился рядом с товарищем, лег на спину, заложив руки за голову и разглядывая рисунки созвездий.
– … А когда избу поставят, надобно ее окурить березовым дымом, а углями нарисовать кресты на дверных косяках и на подоконниках, чтоб нечистые входить не могли. Под печь обязательно надо можжевеловый веник сунуть, чтоб Домовник добрее был, чтоб не шалил, а помогал… – наставительно втолковывал Мирх Шалрою. А тот сидел неудобно, прислонившись спиной к жесткому тележному колесу и клевал носом. Иногда вздрагивал, пробуждался от дремы, открывал мутные глаза и осматривал окрестности: спящее стадо, собак, черную воду глубокого омута, черные вершины гор, вырисовывающиеся на фоне звездного неба. Кивал старому Мирху – слушаю, мол, слышу, – и снова ронял голову на грудь.
– … А двор из осины не строят. Грязное это дерево, сырость вбирает. Хоть и не любят его нечистые, но лучше только ворота осиновые сделать и порог. А перегородки надобно из березы делать. А сруб весь…
Мирх тоже постепенно затихал, бормотал все неразборчивей, все медленнее. Вскоре заснул и он…
На вершине дальнего холма что-то мелькнуло. Из травы осторожно поднялась в полный рост человеческая фигура. Чужак долго смотрел на спящее стадо, затем, пригнувшись, бесшумно исчез. Растворился в ночи…
Шалроя разбудило угрожающее ворчание.
Пастух с трудом разлепил веки.
Ворчала собака. Судя по голосу – Лютый. Шалрой встревожился, сон как рукой сняло. Вожак по пустякам зубы не скалит. Он конечно стар, но свое дело знает.
А остальные псы молчат…
С гор в котловину наползал туман. На востоке брезжил рассвет, и там уже матово светились низкие облака, но небо на западе еще чернело ночью. Примерно через час должно было показаться солнце.
– Что ты, Лютый? – спросил негромко Шалрой, безуспешно пытаясь подняться на отекшие ноги, стараясь разогнуть онемевшую поясницу. Собака услышала хозяйский голос, заворчала громче на что-то, скрывающееся в тумане.
Что она там почуяла?..
– Волки, Лютый? Волки? – спросил Шалрой. Пес отрывисто тявкнул, и человек понял, что вовсе не волки встревожили собаку.
Но остальные псы спят…
– Что же там? – Шалрой наконец-то поднялся, сделал два неуверенных шага по направлению к стаду, к вытянувшейся в стойке собаке. В мышцы вонзились острые иголочки, волна горячих уколов пробежала по ногам, свела икры судорогой, и Шалрой едва не упал. Остановился на месте, пытаясь разглядеть, почуять, услышать что-то, затаившееся в тумане.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
