Ожидаемое постановление правительства должно определить таможенный режим ввоза сахара-сырца — сырья, из которого производится 80 % сахара, потребляемого в России. А когда мы слышим слова "таможенный режим", то почти всегда речь идет об ограничении импорта с целью повышения внутренних цен. Сахарный налог — это разница между внутренней ценой сахара, определяемой размером пошлин, и ценой, которая установилась бы при режиме свободной торговли сахаром и сырьем, из которого его производят. Начиная с прошлого года, когда впервые эффективно заработали высокие пошлины на сахар-сырец, все российские потребители вместе платят за сахар лишние $450–600 млн. В следующем году сумма сахарного налога увеличится: предполагается, что пошлины на сахар-сырец увеличатся на 65–67 % — базовая со 120 до 200 евро за тонну, сезонная со 150 до 230 евро за тонну. Для справки: биржевые цены на сахар-сырец в последнее время составляют 135–150 евро за тонну (плюс доставка около 25 евро). То есть в следующем году пошлины на сахар-сырец составят более 100 %. А ведь еще в 1999 г. пошлина на сахар-сырец равнялась — не поверите! — всего 1 %! И никто не заметил этого повышения. Как так получилось?
Вспомните начало этого года. Сколько шуму наделала история с планировавшимся повышением пошлин на иномарки. Премьер тогда не решился его подписать. Хотя цена вопроса сопоставимая. Считалось, что рост цен на продукцию отечественного автопрома, спровоцированный повышением пошлин, грозит российским автолюбителям дополнительными $600-1000 млн. Цифры фактически одинаковые, а реакция разная. Дело, похоже, в нас самих. Повышение автопошлин привело бы к увеличению цены одного автомобиля на $600-1000, а в результате действия пошлин на сахар каждый из нас платит лишних $3–4 в год. Видимо, наше сознание как потребителей находится на уровне земноводных. Известно, что если лягушку бросить в кипяток, то она выпрыгнет. А если посадить в холодную воду и медленно нагревать, то она сварится.
Да, действительно, трудно ощутить спровоцированное протекционистскими действиями разовое 20–30 %-ное повышение цен, если затраты на этот товар — незначительная доля вашего бюджета. Но пора постепенно эволюционировать в направлении человека разумного и научиться понимать, что, во-первых, любой налог в пользу протекционистов, сколь угодно маленький, — это прямое изъятие из вашего кармана в пользу вполне конкретных людей; во-вторых, что желающих поживиться таким способом немало, и если собрать вместе все надбавки, которые вы выплачиваете протекционистам за год, то сумма получится ощутимая для любого человека. И чем вы состоятельнее, чем больше ваши потребительские расходы, тем круглее получится отнятая у вас сумма. С другой стороны, чем беднее человек, тем больнее на нем сказываются последствия "защиты отечественного товаропроизводителя".
Кстати, не думайте, что на этом сахаропроизводители успокоятся. Их программа-минимум: базовая пошлина — 250 евро за тонну плюс субсидия 140 евро на тонну сахара из сахарной свеклы.
10.07.2002 Индекс свободы
Недавно вашингтонский Институт Катона опубликовал очередной рейтинг экономической свободы. Цель этого ежегодного исследования — измерение экономической свободы, которая при этом рассматривается как самостоятельная ценность. В докладе также упоминается, что при проверке корреляции уровня экономической свободы с другими показателями социального развития обнаруживается сильная положительная связь высоких значений индекса экономической свободы с высоким уровнем доходов и высокими темпами экономического роста, а также с высокими значениями индекса человеческого развития ООН.
В России экономическая свобода воспринимается прежде всего как средство ускорения экономического роста и повышения уровня жизни. Однако принятие индекса экономической свободы в качестве критерия при формировании стратегии институциональных и структурных реформ, основываясь исключительно на положительной корреляции уровня экономической свободы и экономического роста, неизбежно ведет к нескончаемым спорам на тему: что было раньше — курица или яйцо?
Вот, к примеру, реальная критика некоторых практических шагов, направленных на повышение экономической свободы:
вы утверждаете, что более свободные страны развиваются быстрее. Но значит ли это, что расширение экономической свободы непосредственно и однозначно ведет к росту. А может, это экономический рост создает условия для роста экономической свободы? Давайте вначале добьемся роста, а он приведет к расширению экономической свободы;история показывает, что фактор экономической свободы является фактором роста не во все времена, а на определенных фазах развития общества. Интервенционизм может быть оправдан на определенных фазах развития экономической системы. Надо определить, на какой фазе находимся мы; в целях повышения индекса экономической свободы вы призываете к снижению государственных расходов. Однако снижение бюджетной нагрузки происходит гораздо органичнее как раз в условиях устойчивого экономического роста, а не при глубоком спаде. И вообще, экономическая история знает немало примеров высокого и устойчивого роста при наращивании государственных расходов эффективного государства.
Критики при этом представляются сторонниками экономической свободы и даже являются видными представителями либерального истеблишмента. В действительности никакую экономическую политику, никакие реформы невозможно обосновать с помощью исторических примеров и статистики. Обоснованием может служить лишь экономическая теория. И уже 200 лет как существует программа экономической политики, разработанная на основе выводов экономической теории. Это политика laissez faire (невмешательства государства). Нигде в мире она не была реализована в полной мере. Даже в апогее ее популярности на вооружение брались только отдельные части этой программы, в то время как другие, не менее важные, либо отвергались с самого начала, либо от них быстро отказывались.
Но даже в усеченном виде реализация программы laissez faire приводила к беспрецедентному экономическому росту — благодаря либеральным мероприятиям и вопреки антилиберальным. Поэтому, обращаясь к историческому опыту, следует отделять зерна от плевел. А это можно сделать только с помощью теоретического, а не статистического анализа.
24.07.2002 Неприличная болезнь
1851-й год. В Австралии найдены золотые россыпи. До этого австралийцы золото получали из других стран в обмен на шерсть, сало, кожу. С открытием золотых месторождений те же самые затраты труда и капитала позволили получать в 4 — 5 раз больше золота, чем прежде. Естественно, труд и капитал ринулись в добычу золота. Вместо продукции сельского хозяйства Австралия начала экспортировать золото. Более того, несмотря на неограниченное количество плодородной земли, Австралия стала ввозить практически все потребляемое ею продовольствие. Дерево, используемое в золотых рудниках, везли из Европы через Балтийское море, хотя буквально рядом с шахтами рос лес такого же хорошего качества. Сырье для кожаных изделий было в Австралии дешевле, чем где-либо в мире, но башмаки ввозились из-за границы. То есть страна импортировала товары, которые сама могла бы производить с меньшими затратами труда и капитала, чем те, которые требовались для производства этих предметов в странах, откуда они вывозились. По мере истощения залежей золотая лихорадка постепенно сошла на нет, и структура производства восстановилась.
Экономисты XIX в. увидели в этой истории «самое поразительное экспериментальное подтверждение, какое только может получить совершенно абстрактная доктрина», подразумевая при этом теорию сравнительных издержек Рикардо.
Прошло 100 лет. В начале 50-х гг. ХХ в. в Голландии было открыто крупнейшее в Европе газовое месторождение. В 60 — 70-е гг. оно стало для страны настоящей золотой жилой. Капитал и труд стали перетекать в газодобычу, газ стал основным экспортным товаром, из-за обильного притока экспортной выручки повысился курс местной валюты, т. е. на то же количество гульденов жители Голландии получили возможность покупать больше импортных товаров (дополнительно к общему повышению заработной платы в экономике). Однако экономисты ХХ в. естественный процесс сворачивания некоторых отраслей и активное развитие газодобывающего сектора почему-то сочли парадоксом спада производства на фоне экономического роста и окрестили голландской болезнью. Особенное неудовольствие вызвало то, что изрядная часть обрабатывающих отраслей экономики Нидерландов оказалась «погубленной», вызвав «деградацию» ее структуры.
С этого времени получают развитие исследования об отрицательном воздействии богатых природных ресурсов на экономический рост, приходящие к абсурдному выводу, что радикальным средством лечения голландской болезни является «принудительное закрытие нефтяных скважин и газовых месторождений».
