Иона отвернулась, качнув узлом волос на голове, и продолжила фаршировать курицу.
— А чего ты ожидал? Ты же знаешь, какая она. Стоило лишь упомянуть слово «мясник», как она тотчас бросилась спасать ягнят. Я просила тебя отправить ее сегодня на рынок. Забрать ягнят у Шоны — все равно, что попытаться сунуть нос к детенышам медведицы.
Хьюм сдернул с головы поношенный берет, обнажив блестящий белый череп. Хотя его лицо густо усевала рыжая поросль, выше кустистых бровей не рос ни единый волос.
— Каждый благословенный год повторяется одно и то же.
Иона подняла тяжелый котелок с двумя фаршированными цыплятами и повесила на крюк над очагом. Когда выпрямляла свою округлую фигуру, ее спину пронзила острая боль.
— За почти десять лет работы у тебя ты должен был хорошо узнать девочку.
— Мне следовало сразу проявить характер. Я знал, что с ней хлебнешь горя, едва ее увидел. Разве я тебя не предупреждал? Я говорил тебе, что нужно взять только беленькую. Каждый раз, когда слушаю тебя, у меня возникают проблемы.
Хьюм набил рот хлебом.
— Послушай, Хьюм. Ты знаешь не хуже меня, что мы не могли, взяв одну сестру, не взять другую.
— Могли! — Из его рта полетели крошки хлеба. — Нам требовалось взять лишь одну приходскую ученицу, а не двух. И слейтеров, не меньше! Два рта кормить и два горба одевать…
— И две пары рук, чтобы делать работу, которую ты в силу своей старости уже не в состоянии выполнять, так что закрой свою коробочку.
— Почему, спрашивается, Шона не может быть такой, как ее сестра? — заворчал Хьюм. — Я не понимаю. Они едят одну и ту же еду, спят в одной постели, носят одинаковую одежду. Мы растили их в одинаковых условиях. Почему одна послушная и покорная, а вторая своенравная?
Мысли Ионы обратились к нежной Уиллоу. Сестры‑двойняшки не могли быть более непохожими. Не только внешне, но и по характеру. Убийство родителей, вероятно, оказало на них противоположное влияние. Белокурая Уиллоу была красавицей, но шарахалась от собственной тени. Она была не покорной, но подавленной.
Шона, напротив, выросла зубастая и шипастая. С той ночи, когда стала свидетельницей кровавого убийства своих родителей и старших братьев, Шона превратилась в дикую, неукротимую кошку. И Хьюму это не нравилось. Нет, они ладили вполне хорошо между собой, когда делились по вечерам забавными историями или когда их взгляды совпадали. Но если их взгляды расходились, то Шона Слейтер не упускала возможности ему перечить. И ему всегда выходило боком, если он, не дай Бог, пытался поставить ее на место. Все же в ее броне имелось уязвимое место, и Хьюм хорошо знал, что это. Она питала слабость ко всем немощным и беззащитным, особенно к своей сестре‑двойняшке. И конечно же, к ягнятам, обреченным на заклание.
— Если она не пригонит овец до прибытия Фаррагута, я… я…
Иона и бровью не повела, продолжая крошить морковь. Хьюм так и не закончил своей мысли.
Хруст гравия под колесами коляски заставил его застонать.
— Черт! Фаррагут приехал! Проклятая девчонка! Помоги мне, Иона, я заставлю девчонку слушаться, даже если это будет последнее, что я сделаю!
Он вновь нахлобучил берет на голову и выскочил вон с проворностью, на какую были способны его изогнутые колесом ноги.
За это придется поплатиться. И Шона Слейтер знала, что станет той самой разменной монетой.
Она тяжело опустилась на ствол поваленного дерева примерно в миле от фермы. Две дюжины овец мирно щипали мокрую траву и не знали, что их ждет.
Резкий ветер низменной части Шотландии пригибал траву к земле, сдувая с ее лица черные пряди растрепавшихся волос. Ветер нес с собой влагу, возвещая о приближении дождя. Шона с раздражением вздохнула. Будет дождь или нет, она должна сделать свою работу. Но перспектива мерзнуть весь день в промокшем платье пугала.
К ней подошел, ковыляя, трехмесячный ягненок и уставился на нее блестящими черными вопрошающими глазами, моргая белесыми ресницами. У Шоны растаяло сердце. Какой же он доверчивый. Маленькое создание следовало за ней повсюду и неизменно подходило, когда она его звала. Хьюм запрещал ей давать животным клички, чтобы не привязывалась к ним, но она его не слушала. Этот ягненок родился с белой, как снег, нежной, как пух, шерсткой, и она назвала его Пиллоу[1].
Шона отвязала сумку, которая висела у нее на шнуре на поясе рядом с зачехленным кинжалом. В сложенной салфетке был ее нетронутый завтрак и подслащенное патокой сухое печенье, которое она похитила с кухонного окна, где Иона остужала его.
Покрошив печенье, она протянула его на ладони Пиллоу. Дохнув ей в ладонь своим теплом, он понюхал крошки и слизал их с ее руки.
Шона улыбнулась, наблюдая, как Пиллоу завтракает. Он охотно облизал ее липкие пальцы, пожевав их между плоскими верхними деснами и тупыми нижними зубами. Это было приятно. Когда же попытался съесть и ее пальцы, Шона рассмеялась.
— Все, хватит с тебя. Это мои пальцы, а не трава!
Пиллоу заблеял, издав звук, похожий на детский смех, и уткнулся носом в ее вторую руку в поисках чего‑нибудь сладкого. Но у нее больше ничего не было.
Улыбка Шоны растаяла. При мысли отдать Пиллоу Фаррагуту она похолодела сильнее, чем от раската дальнего грома. Когда дело доходило до забоя животных, никого безжалостнее и бесчеловечнее Фаррагута не было. Представив, что радостное блеяние Пиллоу перерастет в душераздирающий визг, когда его оторвут от бока матери и погрузят в повозку, чтобы протрясти тридцать кошмарных миль по каменистым дорогам Дамфриса, она содрогнулась. А потом один из головорезов Фаррагута затолкает Пиллоу в загон бойни и оглушит ударом молота по маленькой головке. Затем подвесит вниз головой за тонкие задние ножки и перережет горло, чтобы выпустить кровь. Она хотела — должна была — спасти Пиллоу и других ягнят от подобной судьбы. Делать это вечно у нее, конечно, не получится, но по крайней мере сегодня Фаррагут уедет с пустыми руками.
Раскаты грома слышались уже совсем близко, когда Шона уловила в них приглушенный стук конских копыт. Встав со ствола поваленного дерева, на котором сидела, она огляделась и увидела, что к ней быстро скачет Уиллоу верхом на тягловой лошади по кличке Генерал.
Овцы бросились врассыпную, когда Генерал приблизился к Шоне и остановился. Уиллоу соскользнула вниз с неоседланной спины коня.
Шона скрестила руки.
— Уиллоу Слейтер, если ты приехала, чтобы погрозить мне пальцем, я подскажу тебе, куда его лучше засунуть.
Уиллоу покачала головой, и спирали светлых кудрей запрыгали у ее лица.
— Нет, и не собиралась. Я здесь, чтобы сказать, что к Хьюму только что приехал один человек. Из города! И привез с собой большую книгу… и бумаги. Я не слышала, о чем они говорили, но дело, по которому он приехал, очень разозлило Хьюма.
