– У нас очень бедная семья. Папа сильно болеет. У него сердечная недостаточность. И мама тоже болеет. У нас совсем нет денег. А им нужны лекарства. Мне некогда учиться, я вынуждена заниматься торговлей.
Тётенька жалостливо посмотрела на меня.
– Пойдём со мной, – пригласила она, – я тут недалеко живу, – и повела меня к себе домой.
Когда мы сидели с доброй тётенькой в тёплой кухне, она угощала меня сырниками и коржиками, а мне почему-то кусок не шёл в горло, хотя до этого я была очень голодна. Она велела мне рассказать всё подробнее. Я так завралась, что чуть не расплакалась от страха. Тётенька, наверное, подумала, что я жалею своих родителей, погладила меня по голове и спросила, где я живу. Вот тут-то фантазия меня и подвела: я выдала ей свой настоящий адрес. Она проводила меня до своего двора и дала с собой коржиков.
Как раз закончились уроки, и я пошла домой. На душе у меня было тяжело, даже ранец казался непривычно тяжёлым. А может, его тянули вниз завиральские коржики… Во дворе я отдала их мальчишкам.
– Ну, как в школе? – с тревогой спросила мама, заметив мое несчастное лицо. – На уроках не шалила?
– Нет, не шалила, – ответила я. Уж это-то была чистая правда.
Пришёл Олег. Он был в панике. Оказалось, он сделал всё так, как я велела, но Юрий Михайлович спросил, кто звонит. А когда Олег ответил, что звонит Валентинкин папа, он попросил его (то есть папу) зайти в школу. Катастрофа! Мы опять сели думать. Олег сказал, что мне лучше завтра пойти на уроки и, раз терять нечего, снова соврать, будто я выздоровела, но нечаянно заразила папу. Ведь все болезни в основном заразные. Поэтому папа не сможет прийти в школу. А потом мы ещё что-нибудь придумаем.
Так я и сделала. Юрий Михайлович вроде бы поверил и сказал:
– Ладно, подождём, пока поправится.
Всё-таки двойку по контрольной он мне почему-то поставил. Это было странно, но я, конечно, возмущаться не стала. Скоро папа будет проверять дневник. Как я покажу ему эти жирные двойки? Сколько ни прибавляй, четвёрки из них все равно не получится…
Мы шли с Олежкой, и он давал мне всякие советы:
– Скажи, что на тебя напали грабители и отобрали дневник… Нет, не поверят. Или поспорь с папой, сможет ли он расписаться с закрытыми глазами… Нет, опять не подойдёт. Или давай я пока дам тебе свой дневник?
Но мне так надоело врать!
– Дурак, он же может посмотреть на обложку! – крикнула я. А Олег обиделся и ушёл. Ну и пусть…
Дома меня ждали неприятности. Мама затеяла стирку и увидела моё испорченное платье. Я нечаянно залила его папиной разноцветной тушью для чертежей, когда думала о природе и рисовала бабочек. Папа раскричался так сильно, что мама всё-таки за меня заступилась и сказала:
– Сергей, сдерживайся. Ты в последнее время стал какой-то нервный.
Папа снова закричал:
– Это я-то нервный?! Другой бы на моём месте её давно выпорол!
Весь вечер он время от времени твердил:
– Вот нервного нашли! Никакой я не нервный…
Его настроение улучшилось только после ужина. Когда мама мыла посуду, папа подошёл к ней, поцеловал в шею и тихо сказал:
– Моя девочка…
Мама шлёпнула его по руке кухонным полотенцем и засмеялась. Ну прямо как маленькие!
Тут я быстренько достала дневник и спросила:
– Пап, а ты точно не нервный?
– С психикой у меня всё в порядке, – подтвердил папа.
– Тогда распишись, – сказала я и подала ему дневник.
Папа расписался, не дрогнув лицом, потом медленно повернулся ко мне и сказал спокойным размеренным голосом:
– Нет, я не нервный… – и вдруг как закричит: – Никаких цирков! Никаких «гулять»! К компьютеру близко не подходить! И к телевизору! Математика, математика и ещё раз математика! И всё!!!
Наступила суббота. Мне не нужно было идти в школу. Какое счастье! Но папа, видимо, решил взяться за математику основательно и стал сам выдумывать разные задачи:
– Вот, дочка, представь, была бы у нас большая семья. И покупали бы мы каждый день много хлеба.
Целых семь буханок. А каждая буханка сейчас сто́ит двадцать пять рублей. Так сколько бы нам пришлось платить за семь штук?
Я пошла в комнату решать задачу, а тут как раз явился дядя Саша и папу от меня отвлёк. Мама стала собирать на стол, обнаружила, что дома нет хлеба, и отправила меня в магазин.
Я подошла к тётеньке в кассе и сказала:
– Посчитайте мне, пожалуйста, за семь буханок хлеба.
Она нажала на кнопочки кассового аппарата и говорит:
– Сто семьдесят пять рублей. А зачем тебе так много хлеба? Ты и не донесёшь.
Я обрадовалась:
– Ой, спасибо! Мне так много не надо, мне только одну буханку! Кассирша пожала плечами, выбила чек, я взяла хлеб и весело побежала домой.
Папа играл с дядей Сашей в шахматы. Он увидел меня, хлопнул себя по лбу и вспомнил про задачу:
– Как наши математические успехи продвигаются?
– Сто семьдесят пять рублей! – выпалила я.
Папа был доволен. Он сказал, что, как только я исправлю двойки, мы пойдём в цирк. Но тут кто-то позвонил в дверь, и меня ударило недоброе предчувствие. Перед глазами поднялся туман… И в этом тумане возникло лицо той доброй тётеньки с базара. Я, наверное, потеряла сознание, потому что сразу же помчалась в свою комнату и за лезла под кровать. Под кроватью было немножко пыльно. Пыль пахла перцем и щекоталась в носу.
Мне хотелось громко закричать и заплакать, но я сдерживалась изо всех сил.
Взрослые о чём-то говорили в передней, мне не было слышно. Потом входная дверь хлопнула, и в мою комнату вошёл папа. Он молча вытащил меня за руку из-под кровати и поставил перед собой.
– А ещё говоришь, что ты не нервный! – попыталась напомнить я.
Но папа будто оглох и продолжал молчать, пристально глядя на меня. Я поняла, что врать бесполезно и, плача, рассказала папе всё от начала до конца. Кроме Олежкиного звонка директору и того, что папу вызывают в школу. Язык не повернулся. Папа выслушал меня и молча вышел, закрыв дверь. Мне стало немного легче. Но ненадолго, ведь оказалось, что никто со мной не разговаривает. Они объявили мне бойкот. Я проплакала почти весь вечер. На следующий день повторилось то же самое, и вечером я опять плакала.
Утром в понедельник я плакала по дороге в школу. Я стояла за деревом возле школы и ревела в три ручья. У меня даже голова заболела.
– Ты что тут делаешь? – послышался чей-то голос. Это был Юрий Михайлович.
– Пла́чу…
– О чём же ты, красна де́вица, плачешь? – засмеялся он.
– О математике…
Юрий Михайлович взял меня за руку и повёл в директорскую. По пути он заглянул в класс и вежливо сказал Римме Анатольевне (она, оказывается, уже вышла на работу):
– Извините, я задержу на один урок вашу ученицу. Сейчас ведь литература? Тогда ничего страшного.
Он посадил меня на стул напротив и участливо спросил:
– Как здоровье отца? Если не ошибаюсь, у вас наследственное заболевание сердца?
Я снова заревела, и он дал мне попить воды. Мои зубы стучали о стакан. В воду капали слёзы.
– Я вас обманула, – прорыдала я. – Папа у меня здоровый как бык.
– Ну-ну, успокойся. Ты же совсем не глупая девочка. Читала «Денискины рассказы»? Помнишь: «Тайное становится явным»?
– А если я боюсь!
– Чего ты боишься?
– Ва-а-а-ас… И математику…
– Что же это – мы такие страшные?
– Да-а-а… Вы мне всегда двойки ставите…
Юрий Михайлович вздохнул, повернулся к окну и тихо сказал:
– Снег идёт. Вот уже второй снегопад. Скоро зима… Мама моя её не любит, а я неплохо к зиме отношусь, без особых претензий.
Вот только в школу с утра идти неохота. Холодновато, да и вообще… Я говорю маме: «Можно, я сегодня прогуляю? Скажу, что заболел. А то у меня там есть одна ученица, сил нет учить её, прямо беда». А мама мне: «Как не стыдно, это же неправда, ты совершенно здоров! Иди и учи!» Как в анекдоте получается…
Пока он говорил, у меня пропало всякое желание плакать. Даже слёзы высохли на щеках. Мне стало жалко Юрия Михайловича. Директорам, конечно, совсем врать нельзя. Когда я вырасту, ни за что не соглашусь стать директором.
– Юрий Михайлович, а хотите, я больше не буду вас бояться?
– Очень хорошо, – обрадовался он. – Только тебе, Валентина, для этого надо будет математику учить. А я теперь всё знаю и не буду твоего папу в школу вызывать. Ты сама ему всю правду скажешь. Ну как, по рукам?
– По рукам!
И мы весело ударили ладонь об ладонь.
Моя сестрёнка Анжелика
Я понимаю, почему взрослые заводят себе ребёнка. Потому что им скучно, и никто не задаёт вопросов, и никто не просит купить игрушку или мороженое. Было бы странно, если бы мама вдруг начала просить папу купить ей игрушку. Все стали бы, наверное, смотреть на неё как на ненормальную. Вот почему ребёнок необходим. А ещё его можно нарядно одеть, завязать большие банты и взять с собой в гости. Все спрашивают тогда:
