Читаем без скачивания Оранжевая электричка - Евгений Дубровин

– Не скромничайте. Вы, наверно, научный сотрудник. У вас есть какие-нибудь открытия, изобретения. Вас ценит начальство, и вы подумываете о докторской диссертации. Сейчас у вас хандра. А на горки вы полезли от одиночества. Точно?

– Почти.

– Вот видите. Все-таки я на что-то способна.

– Вы работаете сестрой милосердия?

– Я студентка. Будущий геолог.

– Почему же у вас такие нежные пальцы, будущий геолог? Насколько я знаю, вы все время должны тесать камни.

– Я только на втором курсе. Не верите, что я геолог? Сейчас я вам докажу.

Света остановилась и принялась рыться в маленькой светлой сумочке. С Москвы-реки вдруг прилетел прохладный ветерок, тронул кроны деревьев, задвигались верхушки деревьев, заболтали между собой листья, словно дети на уроке, дождавшиеся наконец перемены. Тень впереди на асфальте стала живой. Она то заползала через весь тротуар на проезжую часть, и тогда становилось почти сумрачно, словно наступил вечер и вот-вот должен пойти дождь; то ветер загонял тень далеко в глубь аллеи, и зной заливал все вокруг ослепительным пламенем, и было похоже, что начался лесной пожар, и бледная тонкая трава под далекими деревьями, казалось, скрючивалась в огне, извивалась, и даже вроде оттуда, из-под не такой уж широкой лесной полосы, тянуло лесными запахами: мокрым мхом, грибами, поспевающей земляникой и холодным родником.

«Боже, – подумал Коньшин, – как хорошо, что я ее встретил. Неужели суббота будет нормальным, человеческим днем?»

– Вот вам на память. – Девушка положила на свою ладонь и протянула Петру Кирилловичу зеленый камушек. – Я привезла из Крыма. Там у нас была практика. Это яшма.

– Спасибо, – Коньшин спрятал камушек в карман.

– Догоняйте! – крикнул Николай. – Чего вы там шепчетесь?

Они прибавили шагу и вслед за Николаем вошли в небольшой ресторанчик. Он был пуст. Чистые накрахмаленные скатерти, на столиках цветы. В дальнем углу курил парень – официант, весь в черном, только на груди пестрый галстук-бабочка; бабочка от движений шевелилась, словно действительно это была настоящая бабочка, прилетевшая откуда-нибудь из тропиков и облюбовавшая для отдыха этого официанта.

Света выбрала столик у окна.

Официант не торопился. Он не спеша докурил сигарету, долго задумчиво тушил ее в пепельнице, потом куда-то ушел, а когда появился, принялся, не смотря в сторону компании, расставлять стулья за столиками. Стулья стояли нормально, но, очевидно, официант добивался абсолютной гармонии.

– Эй! – сказал Николай. Он произнес это «эй» негромко, но властно и слегка презрительно.

Официант не реагировал.

– Эй, салага! Шлепай сюда! – слегка повысил голос Николай.

Официант еще немного повозился, потом прервал свое занятие и подошел с каменным лицом.

– Почему вы так грубо разговариваете?

– Ты слепой? – спросил Николай.

– Прошу не тыкать.

– Ты был в Монте-Карло?

Официант растерялся.

– Нет…

– Оно и сразу видно. В Монте-Карло тебя бы вышибли через полчаса. И профсоюз бы не вступился. Понял? И ты, если бы тебе повезло, мыл машины на заправочной станции. Сейчас их там много-много стоит, поскольку энергетический кризис.

Парень сглотнул слюну.

– Па-п-ра-шу не ку-рить! – вдруг рявкнул он. Вернее, он хотел рявкнуть, но голос подвел его, и вырвалось что-то наподобие поросячьего визга.

– Тогда и ты не кури, – спокойно сказал Николай.

Наступило молчание. Официант и спортсмен пожирали друг друга глазами.

– Что есть? – наконец спросил Николай миролюбиво.

– Салат… «Столичный», – с трудом выдавил из себя парень. Видно, бабочка вцепилась ему в горло своими лапками.

– Еще что?

– Котлеты.

– Вчерашние?

– Горячие.

– Но вчерашние?

– Вечерние, – нехотя согласился официант.

Спортсмен спрашивал быстро, властно, словно вел допрос.

– Эх вы! – сказал он, стряхивая пепел в аляповатую «под хрусталь» пепельницу. – Гнать вас всех в Монте-Карло. Водка-то хоть есть?

– Водка есть.

– Конечно, теплая?

– Средняя…

– Значит, теплая. Льда, разумеется, нету.

Официант усмехнулся:

– Черепашьего супа тоже не имеется.

Николай пропустил его примитивную иронию мимо ушей.

– Извините, – ехидно сказал он. – Я забыл, что у вас нет воды и холодильника.

– Так что будем заказывать? – спросил официант, достал блокнот и открыл его. Блокнот был девственно чист.

– Бутылку водки и четыре салата, – поспешно сказал Петр Кириллович. – И минеральной, если можно, пожалуйста…

Официант ушел, обиженно подняв плечи.

– Зачем ты с ним так? – спросила Света Николая.

– С ним только так и надо, – процедил сквозь зубы Николай. – Жулье… – И окутался шарфом дыма.

– Я сейчас приду, – сказал Коньшин и встал из-за стола.

Жара на улице еще усилилась. Люди брели сонные, как мухи. Казалось, им трудно отрывать ноги от горячего, вязкого асфальта. Еще немного, еще чуть-чуть – и люди не смогут отлипнуть от асфальта и останутся на нем на века, как музейные экспонаты, как те мошки, что навсегда застыли в неестественных позах в кусках янтаря.

Петр Кириллович почти бежал, стараясь держаться тени. Пот струйками стекал по его лицу, сердце билось часто и неровно. Он боялся, что Николай может увести куда-нибудь Свету. Ему очень нравилась девушка.

Кусты сирени уже высохли и даже были горячими. Когда листья хлестали Коньшина по лицу, он ощущал аромат смолы и майских жуков. Откуда на сирени смола?

А вот и «избушка на курьих ножках». «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом», – поколдовал Петр Кириллович, пробираясь по тропинке.

Избушка повернулась, и Коньшин постучал в окошко «для грязной посуды». Опять возник черный восточный глаз. Глядел он настороженно:

– Что надо, генацвале?

– Вы обещали шашлыки, – напомнил Коньшин и обмахнулся, вроде бы от жары, десяткой.

Глаз узнал Коньшина, подобрел, придвинулся ближе, и показался черный ус.

– Шашлыка нет. Бастурма будэш?

– Еще бы, – обрадовался Петр Кириллович и сунул в окошко десятку. Волосатые пальцы смяли новенькую купюру с хрустом, словно какой-то голодный зверь проглотил жертву.

– На! Кушай на здоровье!

В руках у Петра Кирилловича очутился горячий сверток.

– Вы от какого ресторана… – хотел было спросить Коньшин, но дверца уже захлопнулась и даже задвинулась на задвижку.

«Наверное, от нашего, – подумал Петр Кириллович, – поэтому там и есть только одни «вечерние котлеты».

Обжигаясь, Коньшин понес бастурму в ресторан. Из свертка исходил такой аромат, что гуляющие останавливались и смотрели Петру Кирилловичу вслед.

– Налево понес, – сказал кто-то ему вслед с осуждением.

Бежавший по своим собачьим делам пес остановился, принюхался и потрусил вслед за Коньшиным, слизывая с тротуара капавший из свертка сок.

– Вот, – сказал Петр Кириллович и положил сверток на тарелку с котлетами.

– Что это? – спросил Николай, принюхиваясь, точь-в-точь как пес, который бежал за ним следом.

Он развернул сверток и выложил куски поджаристого сочного мяса поверх «вечерних котлет».

– Шашлыки! – ахнула Света и захлопала в ладоши.

Постепенно ресторан стал наполняться. Кроме салата и котлет появился борщ. Борщ был отчаянно горячим. Посетители ели его, обливаясь потом, и запивали теплой водкой. Официант носился по залу, от его высокомерия и медлительности не осталось и следа. Бабочка делала отчаянные усилия, чтобы удержаться на его кадыке.

Пробегая мимо, официант уничтожающе косился в сторону Николая.

– Нервничает, – значит, уважает, – сказал Николай – Надо всегда делать так, чтобы тебя уважали. В любой профессии.

– Вы кем работаете? – спросил Коньшин.

– Я диск-жокей.

– Это когда…

– Когда вы танцуете, а мы не танцуем. И за это платят.

– Неплохо…

– Могли бы и лучше. Что-то этот официант мне не нравится. Мало уважает. Пойду с ним потолкую…

Николай поднялся и ушел за бархатную занавеску, откуда официант носил еду и напитки.

– Вам он нравится? – спросил Петр Кириллович девушку.

– Красивый. Но глупый. Любит только себя. Может быть, потому что еще слишком молодой и избалованный.

– Вы давно знакомы?

– Видела несколько раз в дискотеке.

Заиграл оркестр.

– Потанцуем? – спросила Света.

– Я… Но я… Давно.

– Если уж на горки полезли… Пойдемте!

Девушка встала, расправила сарафан. Губы ее горели, глаза расширились, стали глубокими и манящими. Она положила руки на плечи Петра Кирилловича, и они стали медленно двигаться в такт музыки.

– Я одинокая и никому не нужна, – сказала девушка.

– Неправда. Вы рисуетесь.

– Нисколько. Я одинокая, как вы, и вы это знаете.

Певица пела:

– Тать-а-нин де-нь…

– Татьянин день! – вслед за ней рявкнул оркестр.

«Как спелое яблочко, – подумал Петр Кириллович. – Как румяное наливное яблочко. Висящее на тоненькой веточке…»