– Я думал, что ты любишь меня.
– Лео, какая любовь? Наш союз был выгоден нашим отцам. Твоего отца нет. Нас теперь тоже. Прости.
И девушка, на которой я собирался жениться, хлопнула дверью прямо перед моим носом. В порыве ярости я долбил дверь до того момента, пока три огромных охранника не выкинули меня на улицу.
У меня было много женщин, но лишь только Карина вызвала во мне настолько яркие и глубокие чувства, когда сгораешь от одной только мысли о человеке, когда желаешь обладать не только телом и душой, но и временем. Время – самый драгоценный подарок, который может подарить человек другому человеку.
Два года счастья рядом с ней, вместе с ней. Смешная, умная, бесконечно утонченная душевно, нежная, страстная, безумно красивая – это всё она. За эти семьсот тридцать дней мы ни разу не ругались. Она научила меня заботиться не только о своей эгоистичной персоне, но и о близких людях. Карина рассказала мне, что такое настоящая любовь. А сейчас так легко все перечеркнула? Неужели человек может настолько хорошо играть любовь?
Кто придумал теорию, что женщины – слабый пол?! Как слабый человек может быть настолько циничным и равнодушно выбросить из жизни два года идеальных отношений, совместные планы на будущее, общие цели и стремления. В ее Инстаграмме уже не было наших фото – вот так легко удаляются воспоминания в наше время. Женщина, которая еще вчера была образцом верности и преданности, уже сегодня воротит от тебя нос, как от прокаженного. Страшные эти существа – женщины. Они живут в своем мире, нет ни одной похожей, но все они одинаково опасны в своих желаниях и способах достижения этого желаемого.
Глава 3
Бежать. Бежать. Бежать
Утро началось с прихода нашего семейного адвоката Карла Федоровича, высокого и долговязового мужчины, который должен был рассказать истинное положение дел моего отца.
– У меня самые плохие новости для вас, – прискорбно начал он. – Ваш муж и отец оставил вам огромное количество долгов, которые необходимо оплачивать. Я просил его остановиться и признать себя банкротом. Но он был слишком упертым и связался не с теми людьми. Я не беру ответственность обвинять их в его смерти, но факт остается фактом – Алексей Викторович ввязался в игру, с которой не смог справится. Я боюсь, что скоро к вам придут.
– Кто? – с вызовом спросила мама.
– Эти люди. Они будут требовать свои деньги обратно. Но у вас их нет. У вас ничего нет. Он потерял все.
– Что? – заикаясь, спросила она.
– Ваш муж потерял не только свои, он израсходовал средства своих партнеров, истратил легальные и не совсем честные деньги в попытке спасти положение. Лео, твои фирмы, к сожалению, он продал еще полгода назад. Мне очень жаль. Алексей Викторович связался с очень опасными людьми. Они тоже придут к вам. Я очень уважал вашего отца, поэтому я прошу тебя, Лео – беги.
– А моя мама?
– Им будет нужна твоя подпись, по завещанию все отходит тебе. Маргарита Сергеевна переедет в квартиру своих родителей. Этот дом придется продать – отдадим хотя бы малую часть долгов. Я лично буду следить за безопасностью твоей мамы. Но с тобой все сложнее – ты выгоднее мертвый. Поэтому ты уедешь.
– Мама, уезжай. Я решу все вопросы.
– Нет. Довольно. Ты уезжаешь. Точка, – сказала она очень сурово.
– Но…
– Если ты хоть капельку меня любишь…
– Это нечестно.
– Наша жизнь – нечестная, сынок. Но у нас не выбора. Во сколько ему надо уезжать?
– Ты поедешь на автобусе до Челябинска, потом улетишь в Стамбул.
– Почему я не могу отсюда улететь? – вырвался у меня вопрос.
– Потому что здесь тебя уже будут ждать. Ты полетишь по своему паспорту. На поддельный документ просто нет времени, извини. А время – единственный козырь, который у нас есть, чтобы тебя спасти. В Стамбуле тебе придется жить без паспорта какое-то время. Ты найдешь жилье и работу. Хватайся за любое дело, за которое платят, чтобы выжить. Прости, но пока ты официально не вступишь в права наследования, ты не сможешь вернуться. Долги твоего отца я постараюсь потихоньку закрывать из тех денег, что были спрятаны «на черный день». Итак, ты прилетишь в Стамбул. Они будут тебя искать, но если ты не оставишь ниточек – они тебя не найдут. Будь в Стамбуле три месяца, пока я не подготовлю документы для тебя. Через три месяца ты позвонишь мне и скажешь, как тебя найти. Ты хорошо запомнил? Запиши мой номер. Избавишься от сим-карты. Купишь новую там.
– Но почему Стамбул?
– Там у тебя нет знакомых. А, значит, не будет соблазна позвонить им или встретиться. Никому доверять нельзя.
– Сын, собирайся, – жестко сказала мама.
В полном замешательстве я метался из угла в угол по комнате, пытаясь решить взять мне рубашку в синюю клетку или в красную. В этот момент зашла мама. Молча усадила меня на кровать, достала старый, слегка потрепанный рюкзак из шкафа и начала упаковывать вещи: трусы, носки, две футболки, свитер, легкая куртка, зубная щетка.
– Все.
– Все? – изумился я.
– Сын, только самое необходимое.
– А как же рубашка?
– Ты меня понял?
– Я люблю тебя, мам, – я обнял маму, но все же положил рубашку в красную клетку в рюкзак.
– Здесь немного денег. Расходуй осторожно. И удачи тебе, парень, – адвокат обнял меня.
Отправление было назначено на 19:00. Стрелка на огромных часах, висевших над выходом на платформы, была на пятнадцати минутах восьмого, когда по громкой связи объявили, что рейс задержан по техническим причинам. Два контролера, стоявшие за моей спиной, стали хихикать и обсуждать, что Иваныч (водитель автобуса, как выяснилось в процессе их разговора) опять заехал к любовнице и немного задержался. Моя жизнь зависела от незнакомого Иваныча, который решил удовлетворить свои физиологические потребности.
Я ждал ровно двадцать один рейс до тех пор, пока не объявили, что Иваныч нагулялся. Контролер торопливо проверила посадочный билет, черкнула галочку в графе напротив моего места и, даже не взглянув на мое лицо, пожелала хорошей дороги. Иванычем оказался худощавый жильный мужичок с идеальной залысиной на макушке, он приветливо мне улыбнулся: «Садись в конец, там хоть сидения расправляются. Все равно пассажиров мало». Кивнув в благодарность за совет, я направился на самые дальние ряды.
Я расположился на одном из ужасно продавленных сидений, на спинке которого была заботливая некогда белая, а ныне просто желто-серая ткань, возможно в далеком прошлом служившая чехлом. Огромные автобусные окна украшали засаленные шторки с какими-то нелепыми висюльками из прошлого века. Моими соседями-пассажирами были явно мужики-трудяги-вахтовики. Стойкости их похмельного амбре могли позавидовать французы-парфюмеры.
Заведя мотор со второй попытки, мы наконец-то тронулись. Иваныч явно мечтал быть водителем болида, потому что так изящно гнать на огромном разваливающемся автобусе не смог бы даже Шумахер. Мужики одобрительно свистели, когда мы в очередной раз обгоняли какую-нибудь дорогую легковушку, водитель которой удивленно открывал рот, а потом начинал слать проклятья – Иваныч не менее грациозно подрезал обгоняемый автомобиль или пытался прижать его к обочине. Всё это действие сопровождалось его диким хохотом и аплодисментами работяг. К слову сказать, слева от зеркала заднего вида висело сиротливое объявление: «Распитие спиртных напитков и курение в автобусе запрещено». Возможно, мои попутчики не прочитали его или не заметили потому, как их тосты за «то, чтоб хер стоял и бабки были» становились всё громче и громче, а салон автобуса уже давно превратился в огромную пепельницу на колесах.
– Парень, – вытирая сопли рукавом, подсел ко мне один из трудяг. – Пить будешь? Что, как не родной?
– Я не пью, – ответил я.
– Не наш что ли? – презрительно спросил он.
– Что? – переспросил я.
– Ну, заднеприводный что ли?
– Нормальный я. Просто не пью.
– Нормальный и не пьешь? Кодированный что ли? – прищурился мужик.
– Нет.
– Тогда я тебя не понимаю. Ты либо пьешь, либо… Эй, мужики, тут пацан-то не пьющий. Не уважает нас.
На меня уставились шесть пар пьяных глаз. Взвесив все «за» и «против», я произнес:
– Наливай. Что вы там пьете?
– Наш человек, – радостно хлопнул он меня по плечу. – Вано.
– Что?
– Ты че-то непонятливый какой-то. Имя мое – Вано. Это Гоша и Гриша. Виталя и Макс. Ну, а это наш Виктор Николаевич, наш руководитель, – Вано почтительно поклонился.
– Приятно познакомиться, меня зовут Лео.
– Ты точно наш? – прищурился Вано. – Или этот…?
– Леонид – мое имя, – уточнил я.
– Значитца, Лёнька. Нормальное имя. Мужицкое. А то Лео, тьфу.
– Ну, давай, Ленька, за тебя, – поднял тост Вано. Пойло было отвратительным, но я выпил все, чтобы не обижать мужиков.
