Читаем без скачивания Теория домашних любимцев: постулат Л. Т. - Стивен Кинг

«Если ты отведешь Френка на живодерню, ты можешь отвести туда и меня, — говорит она и начинает плакать. — Как ты думаешь о нем, так ты думаешь и обо мне. Дорогой, мы — помехи, от которых ты хочешь избавиться. И это чистая правда», — она говорила, говорила и говорила.

«Он наблевал в мой шлепанец», — отвечаю я.

«Собака наблевала в его шлепанец, поэтому он сошел с ума, — говорит она. — О, сладенький, если бы ты мог себя слышать!»

«Слушай, а ты сунь голую ногу в шлепанец, полный собачьей блевотины, а потом я посмотрю, что ты скажешь», — тут я уже, сами понимаете, разозлился.

— Только злиться на Лулу, все равно, что ссать против ветра. Обычно, если у тебя король, то у нее туз. Если у тебя туз, то у нее джокер. Опять же, эта женщина наливалась злостью быстрее кого угодно. Если что-то случалось и ты раздражался, она злилась. Если ты злился, она приходила в ярость. Если ты приходил в ярость, она выходила из себя. Если ты выходил из себя, она взрывалась, как гребаная атомная бомба, оставляя за собой выжженную землю. Так что доходить до такого смысла не было. Но беда заключалась в том, что практически всякий раз, когда у нас начиналась ссора, я об этом забывал.

Она говорит: «О, дорогой. Бедный мальчик сунул ножку в шлепанец и нащупал капельку слюны», — я попытался перебить ее, сказать, что слюна — она жидкая, в слюне комков не бывает, но Красотка-Лулу не дала мне и слова вымолвить. К тому моменту она уже набрала ход и тараторила, как пулемет.

«Позволь мне кое-что тебе сказать, сладенький, — выпаливает она. — Капелька слюны в твоем шлепанце — это ерунда. Вы, мужчины, меня достали. Попытайся представить себя на месте женщины, а? Попытайся представить себе, что это ты лежишь внизу и тебе в поясницу упирается вылезшая из матраса пружина, или как ты идешь ночью в туалет, а мужчина не поднял сидения, и ты плюхаешься задом в холодную воду. Приятное такое ночное купание. Да и воду, естественно, не спускали, потому что мужчины думают, что Фея Мочи приходит где-нибудь в два часа ночи и прибирается за ними. Сидишь значит, задницей в моче, а потом понимаешь, что и ноги у тебя уже далеко не сухие, просто плавают в „Скуэрте“. Почему-то мужчины не знают, что делать со своим концом, когда справляют большую нужду. Пьяные или трезвые, они умудряются залить весь чертов пол еще до того, как начинают срать. Всю жизнь я с этим живу, сладенький — отец, четверо братьев, первый муж, несколько сожителей, до которых тебе нет никакого дела… а ты готов послать бедного Френка в газовую камеру только потому, что он случайно чуть срыгнул слюной в твой шлепанец».

«Мой отороченный мехом шлепанец, — говорю я ей, но это уже отступление. Живя с Лулу, и это я могу поставить себе в заслугу, я научился не тратить силы и нервы попусту. Признавал свое поражение, если шансов на победу не было. Так что не собирался говорить ей, хотя не сомневался, мог дать руку на отсечение, что он ссал на мое нижнее белье, если, уходя на работу, я забывал бросить его в корзинку для грязного и оставлял на полу. Она могла разбрасывать свои бюстгальтеры и трусики от ада до Гарварда, и разбрасывала, а вот если я оставлял мои носки в углу, то, возвращаясь с работы, находил, что этот чертов терьер устраивал им лимонадный душ. А если б я ей такое сказал? Она бы отправила меня к психиатру. Отправила бы, даже зная, что это правда. А все дело в том, что не желала она воспринимать мои слова всерьез. Она любила Френка, видите ли, а Френк любил ее. Прямо-таки Ромео и Джульетта или Рокки и Адриан.

Френк подходил к ее креслу, когда мы смотрели телевизор, ложился на пол, клал морду на ее шлепанец. Вот так и лежал весь вечер, глядя на нее снизу вверх, такой нежный и любящий, повернувшись задом ко мне, и если ему случалось пернуть, газовое облако полностью доставалось моему носу. Он любил ее, а она — его. Почему? Бог знает. Любовь — это загадка для всех, кроме, полагаю, поэтов, но никто в здравом уме не может понять, что они о ней пишут. Я думаю, большинство из них тоже не может, во всяком случае, в те редкие моменты, когда они просыпаются и чуют запах кофе.

Но Красотка-Лулу дарила мне собаку не для того, чтобы оставить ее себе, я хочу, чтобы с этим все было ясно. Я знаю, что некоторые люди именно так и поступают: муж везет жену в Майами, потому что хочет побывать там, или жена покупает мужу «НордикТрэк», придя к выводу, что тому надо согнать живот, но это не тот случай. Поначалу мы были безумно влюблены друг в друга. Я знал, что кроме нее мне никто не нужен, и мог поклясться, что она испытывала те же чувства. Нет, она подарила мне пса, потому что я всегда заливался смехом, когда видел такого же во «Фрейсиере». Она не знала, что Френк влюбится в нее, а она в него, не знала, что пес безумно возненавидит меня и будет блевать в мой шлепанец и жевать занавески в спальне с моей стороны кровати.

Л. Т. оглядывал улыбающихся слушателей, сам не улыбался, зато понимающе закатывал глаза, и все смеялись, ожидая не менее забавного продолжения. Смеялся и я, чаще всего смеялся, хотя и знал о Человеке-Топоре.

— Никогда раньше ненависти ко мне никто не питал, — обрывал паузу Л. Т., — ни человек, ни животное, поэтому поведение Френка меня это расстраивало. Сильно расстраивало. Я пытался наладить с ним отношения, сначала ради себя, потом потому, что его подарила мне она, но ничего путного не выходило. Уже потом я прочитал… думаю, в «Дорогой Эбби», что домашнее животное — худший подарок, какой только можно сделать человеку, и я полностью с этим согласен. Я хочу сказать, даже если вам нравится зверушка и зверушке нравитесь вы, подумайте о том, что означает такой подарок. «Дорогой, я делаю тебе замечательный подарок, это машина, которая с одного конца ест, а с другого срет, работать будет лет пятнадцать, может, чуть меньше или больше, так что веселого тебе гребаного Рождества». Но об этом вы задумываетесь только потом, да и то не всегда. Вы понимаете, о чем я?

Я думаю, мы оба старались, как могли, Френк и я. В конце концов, пусть мы терпеть не могли друг друга, любили-то мы одну женщину, Красотку-Лулу. Вот почему, я думаю, пусть он, случалось и рычал на меня, если я сидел рядом с ней на диване, когда мы смотрели сериал «Мерфи Браун» или какой-нибудь фильм, или что-то еще, но никогда не кусал. Однако, и это рычание сводило с ума. Это ж какая наглость, жалкий шерстяной мешок с глазками рычит на меня в моем собственном доме.

«Ты послушай его, — говорил я Лулу, — он на меня рычит».

Она гладила терьера по голове, меня так ласково не гладила никогда, разве что после тройки стаканчиков, и говорила, что он по-собачьи мурлычет. И вот что я вам скажу, я не пытался погладить его в ее отсутствие. Несколько раз кормил, никогда не пинал (хотя иной раз очень хотелось, не хочу быть лгуном, утверждая обратное), но не пытался погладить его. Я думаю, он бы меня кусанул, и тогда мы бы с ним схватились. Мы напоминали двух парней, живущих с одной красивой женщиной. Menage a trois, как они называют это в «Пентхаузе». Мы оба любим ее, она любит нас обоих, но с течением времени я начинаю замечать, что весы качнулись и она начинает любить Френка больше, чем меня. Может, потому, что Френк никогда не оговаривается и не блюет в ее шлепанцы, да и с Френком сидение на унитазе всегда остается сухим, потому он справляет нужду вне дома. Если, конечно, я не оставляю трусы по полу в ванной или у кровати.