Читаем без скачивания Ассасин и сын - Томас Диш

Этот подъем вполне естественно вызвал прирост рождаемости, однако, не в столь заметной степени: гептополость, по крайней мере, имела то преимущество, что не способствовала перенаселенности. Сефарад отныне посвятил себя экспорту. Он поставлял свою продукцию в основном на Землю и в ее колонии.

Завершив полуденную молитву, Джозеф отправился во Дворец, где проходил обучение на своих курсах. Если он поспешит, то успеет в Земной Квартал деревни до окончания Затмения.

Затмение солнца не вызывало полной темноты: на севере и юге затененного диска светились слабые сполохи рефракции.

В этом полумраке еще различались позолоченные буквы таблички над дубовыми воротами: «ГОЛДФРАНК И СЫН, АССАСИНАЦИЯ». Рядом с виллой тянулось семейное кладбище, где богатые бронзовые кресты отмечали могилы мужчин, а серебряные сферы — знак Сефрадимов — участки земли, отведенные женщинам. Первые давно покрылись патиной, вторые стали тусклыми и серыми. Исключением смотрелась лишь сфера матери Джозефа, нашедшей свою смерть два года назад в деревне во время одного из бунтов, периодически вспыхивающих против колонистов.

Вилла Хьюзов располагалась на пригорке справа от Джозефа. Немного далее виднелся четырехэтажный дом, выстроенный Оскаром Милном в стиле пламенеющей готики. Голдфранк, Хьюз и Милн — все трое были профессиональными ассасинами. Соседняя деревня вполне могла обойтись без их услуг — применение своим талантам они находили в Заморе, — но предосторожность заставила их обосноваться в пригороде, на разумном расстоянии от места работы.

Несколько бараков из пластика на подступах к Земному Кварталу давали приют сефарадцам низшего класса. Ни один скорлупник не выходил на улицу в пору Затмения, которое туземцы называли Временем Ассассинов. Хотя Совет Императрицы ратифицировал создание Парасоля, большинство местного населения продолжало испытывать к ежедневному затемнению чувство суеверного страха. Здешнее предание гласило, что сначала Затмение длилось всего несколько секунд; сейчас темнота продолжалась уже двадцать минут. Что уготовано будущим? Ходили слухи, что Время Ассасинов будет становиться все более долгим. То тут, то там нападали на колонистов, считая их виновными. Имперская Армия разгоняла бунтовщиков и успокаивала умы, которые очередное Затмение снова повергало в панический ужас. Шансов выйти из порочного круга было немного, поскольку скорлупники боготворили солнце.

Земной Квартал выглядел еще более жалким, чем окружавшие его лачуги туземцев. Если профессиональный ассассин наслаждался комфортом роскошной виллы, рядовые колонисты расплачивались за свои преступления.

Расовая сегрегация заставляла их держаться в стороне от скорлупников. Получение разрешения на строительство в Квартале сопрягалось с большими трудностями. Работа была редка, временна и плохо оплачивалась. Колонисты не имели даже надежды когда-нибудь выйти из этой тюрьмы, поскольку правительство Земли поставило их вне закона, вместе со всем последующим потомством. Но, возможно, на Сефараде они более счастливы, чем были бы на Венере: счастье — понятие относительное.

Джозеф не любил Квартал. Он ускорил шаг, не сумев избегнуть мысли о том, что через несколько недель должен будет переселиться в школу.

Неожиданно он остановился и замер на площади. Из дверей Дворца показался скорлупник в кружевном панцире Имперской Администрации и покатился по улице, сопровождаемый по бокам охраной, одетой менее красочно. Джозеф узнал скорлупника (вернее, панцирь), и сделал реверанс: то был Сисебат, самый влиятельный сефарадец деревни и ее староста.

Джозеф подумал, что эта важная особа совсем не походит на убийцу. Но и глава семейства Голдфранков тоже не выглядел тем, кем был.

— Твой отец — скорлупник!

— Отстань от меня, Джеми, — произнес Джозеф спокойным тоном, но в глазах его читался страх.

Вокруг них собирались другие ученики, подходившие к Дворцу.

Джеми, единственный сын Хьюзов и сам будущий ассассин, не позволил так легко себя утихомирить.

— Точно! В совокуплениях он участвует восьмым, — Джеми сопроводил слова непристойным жестом.

Джозеф выбросил вперед кулак, но Джеми, это предвидевший, его опередил, и Джозеф во весь свой рост рухнул на мостовую. Из носа потекла кровь.

— Давай, признавайся, — требовал Джеми насмешливо. — Подтверди, что твой отец занимается любовью со скорлупниками.

Он подзуживал Джозефа с профессиональным умением.

Вне себя от ярости, Джозеф вскочил на ноги. Но вместо того, чтобы махать кулаками, как от него ожидали, с разгону боднул своего противника головою в грудь. Оба они покатились по земле. Джеми сжимал ему шею руками, Джозеф бил его коленом в живот. Джеми отпустил захват, и, раздирая одежду, оторвался от противника; затем принялся пинать его в бок.

Бой не являлся равным. Джеми был на два года младше и на полголовы ниже Джозефа, но он проходил специальную подготовку убийц. Джозеф уже год ни с кем не дрался и никогда еще (если не считать дружеских потасовок с братом) не схватывался с будущим ассасином.

Два мальчика из тех, что постарше, попытались остановить их, отвлекая внимание Джеми. Джозеф воспользовавшись этим, схватил того за ногу и повалил на землю. Оглушенный Джеми — его голова ударилась о камни — не оказал никакого сопротивления, когда он вцепился ему в горло и начал душить, сдавливая пальцами сонную артерию, ослепленный яростью и торжеством победы…

— Джозеф! Джозеф!

Прозвучавший голос принадлежал Мэтру Зонтагу, Профессору Земной Истории и Церемониалмейстеру Дворца. Джозеф ослабил хватку и поднял глаза на Мэтра, хмурившего брови в окне второго этажа.

— Зайди в мой кабинет. Но сначала принеси свои извинения Мэтру Хьюзу.

— Приношу тебе мои извинения, — сказал Джозеф сквозь зубы.

— Скорлупник, — ответил вполголоса Джеми, пожимая протянутую руку соперника.

На лестнице, ведущей к кабинету Зонтага, Джозеф почувствовал, что его глаза наполняются слезами стыда.

— Присядь, Джозеф, и вытри кровь, — Мэтр протянул ему смоченную салфетку, — У тебя ничего не сломано?

— Нет. Я искренне огорчен. Это моя вина, я…

— Прошу тебя, не надо фальшивых раскаяний. Я достаточно знаю Джеми, чтобы догадаться, кто виноват. Что ему от тебя нужно?

— Он хотел, чтобы я поцеловал его перстень, словно я ему младший брат! Я не обязан, это не предписывается Церемониалом.

— С точки зрения чисто формальной ты прав. Но я замечал, что твои интерпретации Церемониала обычно очень свободные. Отказывая Джеми в его требовании, ты дал ему повод, который он искал, чтобы подраться с тобой.

— Он оскорблял моего отца…

— …самыми последними словами, не сомневаюсь. Именно для того, чтобы ты ударил первым. Джеми рассчитал все правильно.

Мэтр уселся за свой стол и принялся поглаживать длинную бороду, указывающую на его жреческое достоинство.

— Смирение — это тот урок, который молодым дается очень тяжело. У меня нет намерения корить тебя за то, что произошло. Ты не из тех, кто дважды допускает одну и ту же ошибку. Равным образом не хочу обвинять тебя в чрезмерной отважности; было бы печально обнаружить, что у кандидата на посвящение в сан не хватает духа, хотя это слово употреблено здесь в другом смысле. Но у тебя слишком буйный дух.

Джозеф с окровавленной салфеткой у носа смотрел на него с улыбкой. Мэтр тоже улыбался.

— Уверен, что в семинарии ты научишься себя контролировать. А сейчас, — добавил он, нажимая кнопку на краю стола, — я приглашаю тебя разделить со мною завтрак.

— Принимаю с превеликим удовольствием.

В кабинет вошла девушка и остановилась у двери, ожидая приказаний Мэтра. Хиджаб и свободное платье не могли полностью скрыть ее юности.

— Эстер, принеси вина и бисквитов на двоих.

Эстер Зонтаг склонила голову в знак повиновения. Затем, глянув мельком на салфетку, которую Джозеф продолжал прижимать к носу, устремила взгляд прямо ему в глаза, не выражавшие никакого чувства. Он всегда уклонялся от этого пронзительного тревожного взгляда. Хотя их отцы еще не согласовали финансовые детали будущего союза, помолвка была лишь вопросом времени, а ему не хотелось, чтобы Эстер прочла в его глазах полное безразличие, которое он по отношению к ней испытывал. Он мог избавить ее от этой боли, по крайней мере, до дня свадьбы.

— Итак, Джозеф, ты с нетерпением ждешь своего ухода в семинарию? А? Никого не заставляют становиться жрецом. Ответь же откровенно.

— Я жду, но без нетерпения.

— Тебе понравится в семинарии. Ты хороший ученик; там много книг по истории, которых ты не читал: Тойнби, Гиббон или, если ты, подобно мне, предпочитаешь классиков, Плутарх и Геродот. Ты любишь историю, не так ли?

— Не вижу, на что еще тратить свое время, как не на то, чтобы изучать ее. Разве только на то, чтобы ее делать.