Я выразил ему свое удовольствие.
— Отлично, сэр, превосходно; я вам ручаюсь, что в ней вам не стыдно показаться. Но, погодите, вы увидите, что мы для вас приготовим по вашей мерке. Иди-ка сюда, Тод, — книгу и перо! пиши: длина ноги 32''… и так далее.
Прежде чем я мог вымолвить слово, он снял с меня мерку и отдавал приказания относительно фраков, тужурок, крахмальных рубашек и других тому подобных вещей. Наконец, улучив удобную минуту, я сказал ему:
— Но, любезный друг, я не могу сделать вам этих заказов, если вы не можете ждать уплаты неопределенное время или разменять этот билет.
— Неопределенное время! Это слабое слово, сэр, слабое слово! Вечно — вот настоящее слово, сэр. Тод, заверни эти вещи и отправь их сейчас же джентльмену, куда он прикажет. Мелкие заказчики могут подождать. Запиши адрес джентльмена и…
— Я переменяю квартиру. Я зайду сюда и оставлю вам свой новый адрес.
— Отлично, сэр, превосходно. Одну минуточку… позвольте мне проводить вас, сэр. Вот… Добрый день, сэр, будьте здоровы.
Ну, читатель, понимаете ли вы, что случилось? Я свободно принялся покупать все, что мне было необходимо, и требовал, чтобы мне разменяли мой билет. Через неделю я был великолепно одет с головы до ног, со всей подобающей роскошью и со всеми удобствами, и поселился в дорогом частном отеле, в Ганноверском сквере. Здесь я и обедал, но завтракать я постоянно ходил в скромный трактир Гарриса, туда, где я впервые отобедал на свой билет в миллион фунтов стерлингов. Благодаря мне, Гаррис пошел в гору. Повсюду разнеслась молва, что иностранец-оригинал, у которого в карманах жилета лежат банковые билеты в миллион фунтов стерлингов, стал покровителем этого трактира. Этого было достаточно. Из бедняка, перебивавшегося, как говорится, из кулька в рогожку, едва сводившего концы с концами, Гаррис превратился в знаменитость и от посетителей не было отбою. Он был так признателен мне, что заставил меня почти насильно взять у него взаймы денег; и так, будучи нищим, я имел деньги для своих расходов и жил, как истый богач и вельможа. Я понимал, что рано или поздно все это величие рассыпется в прах, но я уже попал в водоворот и должен был либо выплыть из него, либо потонуть в нем. Как видит читатель, ожидание неминучей беды вносило серьезный, отрезвляющий, даже трагический элемент в положение вещей, которое иначе было бы просто на-просто смехотворным. Ночью, в темноте, передо мной постоянно выступала трагическая сторона дела, мне постоянно слышались предостережения, угрозы; и я стонал и ворочался, а сон бежал от моих глаз. Но при ярком дневном свете трагический элемент бледнел и исчезал, а я шел на свежий воздух и был счастлив до головокружения, до опьянения, если так можно выразиться.
И в этом не было ничего удивительного; ведь я сделался одной из знаменитостей столицы мира, это порядком вскружило мне голову. Не нашлось бы газеты — английской, шотландской или ирландской — где бы ни упоминалось иногда по несколько раз о «человеке с миллионами фунтов стерлингов в кармане жилета» и о его последних действиях и речах. Сперва отзывы эти помещались в конце столбца новостей личного характера; затем я очутился впереди представителей соединенного королевства, даже впереди баронетов, далее — впереди баронов и так далее, и так далее, постоянно подымаясь, по мере того, как возростала моя известность, пока наконец я не достиг возможно высшего предела восхождения; тут я и остался, получив старшинство надо всеми герцогами некоролевской крови и над всеми духовными особами, исключая примаса всей Англии. Но заметьте, это еще не была громкая слава; пока я приобрел только известность. Затем наступила высшая степень повышения, — так сказать торжественного посвящения, — в одно мгновение ока бренный шлак моей известности превратился в нетленное золото славы: «Punch» выпустил мою каррикатуру! Да, теперь я стал важным лицом; положение мое было упрочено. Надо мною могли еще подшучивать, но с почтением, без неучтивого хихиканья; странности мои могли вызывать улыбку, но отнюдь не насмешку. Время для насмешек ушло навсегда. «Punch» изобразил меня всего обвешанного тряпьем, которое я промениваю лейб-гвардейцу на лондонскую башню. Ну, можно вообразить себе, что сталось с молодым повесой, на которого до того времени никто и никогда не обращал внимания, а теперь вдруг ему стоило только разинуть рот, и всякое его слово подхватывалось на лету и повторялось на все лады; стоило ему выйти на улицу, — он слышал переходившие из уст в уста возгласы: «Вот, он идет! это он!»; за завтраком на него глазела целая толпа; едва он показывался в оперной ложе, тысячи биноклей направлялись на него. Ну, словом, я по целым дням купался в славе — вот сущность всего, что было.
И знаете-ли, читатель, я сохранил также мою старую истрепанную пару и от времени до времени появлялся в ней на улице, чтобы иметь старое удовольствие покупать равные дешевые вещи и выслушивать дерзости, а затем поражать нахала на смерть этим банковым билетом в миллион фунтов стерлингов. Но я вскоре должен был отказаться от этого удовольствия. Благодаря иллюстрированным газетам, мои доспехи получили такую широкую известность, что, когда я выходил в них, меня тотчас же узнавали и шли за мною толпой, а если я пробовал что-нибудь купить, хозяин лавки предлагал мне весь свой товар в кредит, прежде чем я успевал достать из кармана свой билет.
На десятый день своей славы я отправился отдать честь своему флагу, — засвидетельствовать свое почтение американскому посланнику. Он принял меня с подобающим энтузиазмом, попенял мне, что я так поздно исполнил свою обязанность и сказал, что единственное средство получить его прощение, это — занять место за его сегодняшним званым обедом, оставшееся вакантным вследствие нездоровья одного из приглашенных гостей. Я изъявил свою готовность и мы разговорились. Оказалось, что его отец и мой отец были в детстве школьными товарищами, затем позднее учились вместе в университете и до самой смерти моего отца оставались закадычными друзьями. Поэтому он просил настоятельно, чтобы я бывал у него в доме запросто всегда, когда я свободен, и разумеется я очень охотно принял его приглашение.
На самом деле я принял его не только охотно, а с радостью. Когда наступит крах, он может так или иначе спасти меня от окончательного крушения; я не знал, как это будет, но он должен был придумать какое-нибудь средство. Я не рискнул доверить ему свою тайну теперь, когда было уже поздно, что я поторопился бы сделать в самом начале моей ужасной карьеры в Лондоне. Нет, я не мог теперь отважиться на такое признание, я слишком глубоко погрузился в бездну, т. е. слишком глубоко для того, чтобы рисковать откровенностью перед таким недавним другом, хотя с моей точки зрения я еще не перешел предела своей глубины. Потому что, читатель должен знать, что при всех моих заимообразных расходах и издержках, я строго держался в границах моих средств, — я хочу сказать, в пределах моего жалованья. Конечно, я не мог знать размера своего будущего жалованья, но у меня было довольно веское основание для оценки того факта, что если я выиграю пари, то получу возможность выбрать любое место из находящихся в распоряжении у того богатого старого джентльмена, если только окажусь способным занять это место — а я непременно докажу свою пригодность, — в этом я не имел ни малейшего сомнения. Что же касается до пари, я ни чуточки не беспокоился о нем: мне всегда везло в пари. Смета моего жалованья была от шестисот до тысячи фунтов стерлингов в год; положим, шестьсот в течение первого года, а затем оно подымалось из года в год, пока, благодаря явным заслугам, оно не достигнет высшей цифры. В настоящую минуту мой долг равнялся только моему жалованью за первый год. Каждый старался дать мне денег взаймы, но я отклонял большую часть таких ссуд под тем или иным предлогом, таким образом мой денежный долг равнялся только 300 фунтов стерлингов; другие же 300 фунтов представляли мои расходы на жизнь и мои покупки. Я полагал, что жалованья второго года хватит мне на остаток этого месяца, если я буду благоразумным и экономным, и я намеревался взять себя в руки. По окончании моего месяца, вернется из своего путешествия мой хозяин и мои дела опять придут в надлежащий вид, так как я сейчас же распределю между моими кредиторами мое двухгодовое жалованье юридическим порядком, а затем примусь с чистой совестью за работу.
Это был восхитительный званый обед на четырнадцать персон. Герцог и герцогиня Шордич с дочерью своей леди Анн-Грес-Элеонор-Селэст и так далее, и так далее, и так далее… де-Боген, граф и графиня, Ньюгэт, виконт Чипсойд, лорд и леди Блатерскайт, несколько нетитулованных особ обоего пола, сам посланник, его жена и дочь, и гостившая у них подруга этой дочери, английская девушка двадцати двух лет, по имени Порция Лэнгам, в которую я влюбился в две минуты, а она в меня — я мог заметить это без труда. Был тут еще один гость, американец… Но я немного забежал вперед. Когда собравшееся общество находилось еще в гостиной, нетерпеливо ожидая вкусного обеда и холодно осматривая запоздавших, лакей доложил:
