— Король! — прошептала Юдифь и, сойдя с холма, остановилась у его подножия с глубокой почтительностью. Скрестив на груди руки, она стояла, совершенно забыв, что на ней нет покрывала и плаща, показаться без которых считалось крайне неприличным.
— Благородный сэр и брат мой, — произнес по-романски[9] звучный голос спутника короля, — я слышал, что в твоих прекрасных владениях обитает много этого народа, о котором наши соседи, бритты, рассказывают столько чудесного. И если б я не ехал с человеком, к которому не смеет приблизиться ни одно некрещеное существо, то сказал бы, что там, у холма, стоит одна из местных прелестных фей.
Король Эдуард взглянул в направлении, указанном рукой говорившего, и спокойное лицо его слегка нахмурилось, когда он увидел неподвижную фигуру Юдифи, длинные золотистые волосы которой развевал теплый майский ветерок. Он придержал коня, бормоча латинскую молитву, по окончании которой спутник его обнажил голову и произнес «аминь» таким благоговейным тоном, что Эдуард наградил его слабой улыбкой, нежно проговорив: «bene, bene!»
После этого он знаком подозвал к себе молодую девушку. Юдифь вспыхнула, но послушно подошла к нему. Знаменосцы остановились, так же, как и король со своим спутником, и вся остальная свита, состоявшая из тридцати рыцарей, двух епископов, восьми аббатов и нескольких слуг. Все ехали на прекрасных конях и были одеты в норманнские одежды. Несколько собак отделились от своры и рыскали вдоль опушки леса.
— Юдифь, дитя мое! — начал Эдуард на романском языке, так как он не очень хорошо изъяснялся по-английски, а романское — норманнско-французское — наречие, сделавшись языком придворных со времени его восшествия на престол, было чрезвычайно распространено между всеми сословиями. — Юдифь, дитя мое, я надеюсь, что ты не забыла моих наставлений: усердно поешь псалмы и носишь на груди ладанку со святыми мощами, подаренными мной?
Девушка молча наклонила голову.
— Каким же это образом, — продолжал король, напрасно стараясь придать своему голосу строгость тона, — ты, дитя… как это ты, чьи мысли уже должны стремиться единственно к Пресвятой Деве Марии, можешь стоять одна и без покрывала на дороге, под нескромными взглядами всех мужчин!.. Поди ты, это не хорошо![10]
Упрек этот, высказанный при таком большом обществе, смутил Юдифь еще больше. Ее грудь высоко вздымалась, но с несвойственным ей усилием девушка удержала слезы, душившие ее, и кратко ответила:
— Моя бабушка, Хильда, велела мне следовать за ней, и я пошла.
— Хильда?! — воскликнул король с притворным изумлением. — Но я не вижу с тобой Хильды… Ее здесь нет.
При последних словах Хильда встала; ее высокая фигура показалась на вершине холма так внезапно, что можно было подумать, не выросла ли она из земли.
Она легкой поступью подошла к внучке и надменно поклонилась королю.
— Я здесь! — произнесла она совершенно спокойно. — Чего хочет король от своей слуги Хильды?
— Ничего! — отвечал торопливо монарх, на лице которого отразились смущение и боязнь. — Я хотел попросить тебя держать это молоденькое, прелестное создание в тиши уединения, согласно с его предназначением отказаться от света и посвятить себя безраздельно служению высшему существу.
— Не тебе бы говорить эти слова, король, — воскликнула пророчица, — не сыну Этельреда, сына Водена! Последний представитель славного рода Пенда обязан жить и действовать; он не имеет права заточить себя в монастырскую келью. Нет, его долг — воспитывать храбрых доблестных воинов, в которых всегда нуждается родная земля. Пока чужестранцы не уйдут до единого из саксонских владений, нужно беречь от гибели и малейшую ветвь на древе Водена.
— Per la resplender De! Ты чересчур отважна! — воскликнул гневно рыцарь, находившийся подле короля Эдуарда, и смуглое лицо его запылало румянцем. — Ты, как лицо подвластное, обязана держать язык на привязи! Притом ты выдаешь себя за христианку, а твердишь о своем языческом боге Водене.
Сверкающий взор рыцаря встретился со взором Хильды; в ее глазах светилось глубокое презрение, к которому примешивался непроизвольный ужас.
— Дорогое дитя, — произнесла она, нежно опустив руку на роскошные кудри своей Юдифи, — вглядись в этого рыцаря и постарайся запомнить черты его лица! Это и есть тот человек, с которым ты увидишься всего два раза в жизни!
Девушка взглянула на рыцаря и замерла, будто прикованная волшебной силой. Камзол рыцаря, сшитый из дорогого бархата темно-алого цвета, составлял резкий контраст с белоснежной одеждой короля-Исповедника; его мощная шея была совсем открыта; накинутый на плечи довольно короткий плащ с меховым подбоем не скрывал его грудь, которая казалась способной не поддаться напору целой армии, и руки, очевидно, не уступали ей в несокрушимой силе. Он был среднего роста, но казался на вид выше всех остальных, и причиной тому была его гордая осанка, исполненная холодного, сурового величия.
Но примечательнее всего было лицо рыцаря, которое цвело здоровьем и юношеской свежестью: незнакомец не следовал обычаю царедворцев, подражавших норманнам; он брил усы и бороду и казался поэтому несравненно моложе, чем был на самом деле. На его черные, густые, глянцевитые волосы с синеватым отливом была слегка надвинута шапочка, украшенная перьями.
Взглянув повнимательнее на его широкий лоб, можно было заметить, что время оставило на нем неизгладимый след.
Складка, образовавшаяся между прямых бровей, наводила на мысль, что этот человек наделен от природы необузданной властностью, а легкие морщины, избороздившие лоб, выдавали склонность к размышлениям и обремененность тяжелыми думами. В его взгляде чувствовалось что-то гордое, львиное; маленький рот был довольно красив; но самой примечательной из всех частей лица был подбородок: он выдавал железную, беспощадную волю; природа наделяет такими подбородками из зверей — одного только тигра, а среди людей — лишь завоевателей, какими были Цезарь, Кортес, Наполеон.
Такие люди вообще отличаются способностью вызывать у женщин восторг и удивление, а у мужчин — глубокий непроизвольный страх. Но в пристальном взгляде, который так приковал пугливую Юдифь к суровому лицу благородного рыцаря, не светился восторг: в нем выражался только тот глубокий, безмолвный и леденящий ужас, в котором застывает птичка под взглядом ее врага — змеи.
Молодая девушка сознавала в душе, что теперь ей до гробовой доски не забыть этого повелительно-сурового лица, и образ этот будет сопровождать ее в мыслях и в сновидениях, стоять перед нею при ярком свете дня и в густом мраке ночи.
