по значимости овощем был огурец, упоминаемый еще в Библии. Он шел и на первое, и на второе, и на третье (в виде рассола). А свежим огурцом на Руси еще и лечили от жара. Иностранцы дивились, что русские получают урожаи даже большие по объему, чем в Европе. Огурцы ели и с медом (любимое лакомство Ивана Грозного), но в основном они шли на засолку. Этим занимались уже в Кисловской слободе, что стояла на месте нынешних Кисловских переулков. Непременное место огородники отводили капусте – ее вместе с огурцами сажали в день Арины-капустницы (или рассадницы, 18 мая по новому стилю) опять же женщины. Ритуал был таков – первую посадку накрывали горшком, затем льняной скатертью, дабы урожай был хорош и здоров. И все это делалось во избежание чужих глаз, чтобы никто не сглазил. Грядки с капустой (их называли капустником) обсаживали крапивой согласно поговорке: «Капусту – нам, а крапиву – чертям!» А поговорка «Без капусты щи не густы» красноречиво повествует и о главном предназначении этого ценного овоща: «Щи да каша – пища наша». Щи простой народ ел и по праздникам, и в будни, независимо оттого, какое царствование стояло на дворе. Сажали в Огородной слободе также брюкву, морковь, редьку, свеклу.
К концу XVII века в слободе стояло порядка четырех сотен дворов огородников, что позволяет причислить ее к крупнейшим в Москве на тот период. Определились и границы слободы – то ли трапеция, толи неправильный прямоугольник, очерченный Земляным валом (нынешнее Садовое кольцо), стенами Белого города (современное Бульварное кольцо), улицами Мясницкой и Покровкой. Сегодня от тех времен сохранился лишь переулок Огородная слобода. А вот о слободском храме Харитония Исповедника напоминают нам Харитоньевские переулки – Большой и Малый. Храм поначалу отстроили из дерева, затем, в 1654 году, из камня, а снесли в 1935 году.
Дальнейшее разрастание Москвы в XVII веке характеризовалось превращением Огородной слободы в весьма престижный район (Петр I ездил по Мясницкой улице в Преображенское, Немецкую слободу и Лефортово), где спешили поселиться приближенные к трону вельможи. Деревянная застройка слободы уступает место каменным зданиям и в их числе интересующим нас палатам, современный адрес которых – Большой Харитоньевский, дом 21. При Алексее Михайловиче первым известным по документам владельцем палат был богатый купец Чирьев, обосновавшийся в Москве в 1670-х годах, впоследствии ими владеют все сплошь бывшие денщики, конюхи и лавочники, то есть сподвижники царя-реформатора. Таким был и новоявленный барон и вице-канцлер Петр Шафиров, замеченный молодым еще государем в лавке на Красной площади. Царь тогда подивился уникальным способностям своего тезки-полиглота, торговавшегося на немецком, польском и французском языках (интуристов и тогда у Кремля было немало), и решил найти ему более достойное применение, определив в Посольский приказ. По красивой легенде, Петр I так прямо и сказал: «Ибо де ты мне надобен». А способности свои Шафиров унаследовал от отца, принявшего православие польского еврея Шая Сапсаева, толмача.
Такие люди, как Шафиров, были для царя на вес золота – молодые, способные, никак не связанные со старомосковской аристократией и всем ему обязанные. Самое место было Шафирову рядом с царем во время его знаменитого заграничного вояжа 1697 года, когда самодержец шифровался как «урядник Преображенского полка Петр Михайлов». Но ведь и урядникам требуются толмачи-переводчики, когда они едут в Европу. Шафирова заметили среди членов Великого посольства: «Петр окружен совершенно простым народом; в числе его перекрещенец еврей и корабельный мастер, которые с ним кушают за одним столом», – писали иностранцы. Так началась карьера Шафирова.
Быстро пошел он в гору. Деловой, смекалистый, то один международный договор подготовит, то другой. А ведь для Петра это главное – признание на европейской арене! В итоге в 1703 году Шафиров уже среди верхушки Посольского приказа, а позднее и вице-канцлер, кроме того, он еще и первый в России генерал-почт-директор (с 1701 по 1723 год), с него началась история российского почтового ведомства.
Царь выражал свою монаршую благодарность Шафирову не раз, одарив его в начале XVIII века не только каменными палатами в бывшей Огородной слободе, но и в дальнейшем тремя сотнями дворов с крестьянами за «верные и усерднорадетельные к Государю службы; а особливо при бытности Его Величества в чужих краях; также за непрестанное его пребывание в воинских походах от самого начала Шведской войны, равно как и за неусыпные его труды и советы в Государственных Посольских секретных делах». Отмечали его и прочие властители, в частности император Священной Римской империи Иосиф I с подачи русского же посла в Вене Урбиха возвел Шафирова в баронское достоинство. Ну и хитер же был любимец русского царя!
Как человек Шафиров по своим качествам и наклонностям также был близок к Петру. Много пил (а не пить в присутствии царя было нельзя), не гнушался лупить подчиненных. Научился спаивать иностранных послов (ради пользы Отечества, конечно), о чем докладывал царю: «Вчера угощал я их обедом: так были веселы и шумны, что и теперь рука дрожит».
«От трудов праведных не наживешь палат каменных» – говорят, эта поговорка обязана своим рождением Шафирову. О его специфических взглядах на государственное управление ходили легенды. Где бы он ни работал – на почте или в горном ведомстве (Берг-коллегии) – он не забывал о собственном кармане, набивая его доверху. Но не это стало причиной его опалы. Шафиров поссорился с еще одним известным казнокрадом – князем А.Д. Меншиковым. «По возвращении из Турции барона Шафирова принят он с великой честью у Двора. Счастье его возбудило новую ненависть в многочисленных его завистниках, особливо в князе Меншикове. Я помню, что однажды, находясь они на корабле, подняли большой спор между собой, и Шафиров сказал Меншикову: что если бы свойственная ему зависть превратилась в горячку, то все приближенные к Государю особы померли бы от нее, и что он, не щадя самих даже благодетелей своих, походит по своему нраву на червяков, точущих деревья, коими они питаются и живут. Притом он упрекал его тем, что князь Меншиков во многих сражениях смотрел издали в зрительную трубу, подобно как Нептун с Фракийских гор на сражение Троян с Греками или как Ксеркс, находившийся в Саламинском сражении на таком расстоянии, что не мог уязвлен быть стрелой. Такая ссора причинила впоследствии падение барона Шафирова», – вспоминал иноземный дипломат.
Политическое чутье изменило Шафирову, он настроил против себя не только Меншикова, но и обер-прокурора Сената Г.Г. Скорнякова-Писарева, а также канцлера Г.И. Головкина.
