ДО революции 1991–1993 годов Советский Союз был одной из двух «сверхдержав». Вся
мировая наука делилась на советскую и «всю остальную». Культурная жизнь в эпоху Брежнева была необычайно интенсивна и развивалась взрывообразно.
ПОСЛЕ революции 1991–1993 годов мы живем в обычной «среднеевропейской» стране. Живем, кстати, совсем неплохо, небедно. Живем даже свободнее, вольнее, шире, чем в большинстве стран Европы. Но живем в «одной из богатых стран» — и только, а прежнее лидерство потеряно. Что-то, помнится, и в Священном Писании говорилось о людях, променявших право первородства на чечевичную похлебку. Что тут сказать. С похлебкой у нас все в порядке.
Неудивительно, что все внешние враги всегда активнейшим образом поддерживали чужие революции. Одной из самых страшных тайн коммунистов было то, что большевицкий переворот 1917 года финансировался военной разведкой Керманской империи. Кстати, финансировался он и американскими банкирами — это у нас и до сих пор страшная тайна.
Но ведь и здесь ничего нового. Французскую революцию 1789–1794 годов активнейшим образом поддерживала Англия. Поддерживала и финансировала всех вообще французских крамольников, независимо от направления; поддерживала даже людей, вызвавших личное раздражение французских королей или влиятельных лиц Королевства Франция. Лишь бы крамольники имели средства и продолжали гадить своему государству. Лишь бы не ослабляли усилий.
Так и германская разведка платила не одним большевикам. Из 70 млн марок, отпущенных на поддержку политических радикалов в Российской империи, большевикам досталось только 3 млн. А вообще германцы платили кому угодно, включая региональные группки, отстаивавшие «независимость княжества Араке», или взбесившихся баб, «боровшихся с химерой стыда» и разгуливавших по улицам голыми. Лишь бы смуты делалось побольше!
Так что и в полчищах американских «советников», помогавших революции 1991–1993 годов стать как можно более радикальной, кровавой и страшной, нет ничего оригинального и нового. Все это старо, как окаменевший навоз мамонтов.
Участникам событий всегда кажется, что эти события исключительные и невероятные. Каждая любовь — исключительная. Ничего никогда не бывало такого, что происходит здесь и сейчас именно с этим юношей или данной конкретной девушкой! И каждый новорожденный — самый удивительный и прекрасный для папы и мамы (чем родители моложе — тем малыш исключительнее и прекраснее).
Люди полагают чем-то исключительной смуту, которую наблюдают, и, как спел А. Макаревич, «последней считают любую войну».
Если же отнестись к событиям реалистично, то 1993 год — совершенно обычное событие. Это завершающая фаза самой обычной революции. Событию исполняется 20 лет — срок почти что юбилейный; пора хотя бы попытаться понять, что же именно произошло и что нам теперь, после катаклизма, нужно делать.
Препояшем же чресла поясом усердия, отсечем явный бред скальпелем рационального знания, разгребем завалы истерических завываний лопатой истины. Но не будем обманывать самих себя и других россказнями об исключительности именно этих событий.
Часть I. Кто за что боролся?
Революция — это когда несколько тысяч болтунов спустили с цепи несколько миллионов дикарей.
Лорд Кларендон
Глава 1. Коммунисты красные и черные
«Власть по природе своей не может быть ни буржуазной, ни пролетарской, ею руководят не интересы классов, не интересы людей, а интересы государства и нации, как великого целого» [2]. Такие прекраснодушные слова написал Николай Бердяев после попытки генерала Корнилова остановить сползание России в бездну революционного кошмара. Сказано хорошо. Эти слова заставляют иначе отнестись к человеку, которого Иван Ильин называл не иначе как «Белибердяевым». Но сказанное — совершенная неправда.
Всякую власть осуществляют люди. Среди них есть и ничтожные, и выдающиеся личности, но большинство всякого властного слоя — самые обычные человеки; хорошо еще, если они умные и образованные. Каждый из них имеет свои представления о хорошем и дурном, в том числе о правильной и неправильной политике. То есть свои политические убеждения.
Политический деятель может самым честным образом работать на нацию и государство, но всегда будет понимать эти интересы по-своему. В зависимости от того, как он их поймет.
Разные убеждения имели царедворцы Александра III и Николая II, разные «платформы» и «уклоны» возникали в партии большевиков.
В СССР ходила шутка, что коммунисты бывают красные и черные. Красные коммунисты ездят в красных трамваях и едят красную колбасу. А черные коммунисты ездят в черных «волгах» и едят черную икру.
После того как в конце 1960-х установился принцип «несменяемости», чиновники из номенклатуры сидели на своих постах и по 15, ипо 20 лет. поэтому иногда «перестройку» называют «революцией вторых секретарей»: «вечно вторые» секретари отчаялись иначе сделаться первыми.
В этом есть резон, но ведь вторые секретари не больше первых намеревались развалить СССР. При этом итеи другие могли иметь весьма различные политические убеждения.
Этих «черных коммунистов» высших партийных чиновников было не так уж много.
В конце 1980 — х принято было смеяться над колоссальным аппаратом управления. Считалось, что в нем занято 18 млн человек (откуда цифра — уму непостижимо). Сергей и Татьяна Никитины пели на слова Эльдара Рязанова:
Мы не пашем, не сеем, не строим,
Мы гордимся общественным строем.
Мы бумажные важные люди,
Мы и были, и есть, мы и будем.
Наша служба трудна изначально,
Надо знать, что желает начальник.
Угадать, согласиться, не спорить
И карьеры своей не испортить.
Чтобы сдвинулась с места бумага,
Тут и гибкость нужна и отвага,
Свою подпись поставить иль визу —
Все равно что пройти по карнизу.
Нас не бьют за отказы, запреты,
Мы как в танках в своих кабинетах,
Мы сгораем, когда разрешаем,
И поэтому все запрещаем.
Нет прочнее бумажной постройки,
Не страшны нам ветра ускоренья.
Мы бойцы, мы службисты, солдаты Колоссальнейшего аппарата.
Мы бумажные важные люди,
Мы и были, и есть, мы и будем.
Мы не пашем, не сеем, не строим,
Мы гордимся общественным строем.
Представляете себе?! К концу «застоя» бюрократический аппарат вырос до 18 млн человек! Он стал одним из самых больших в мире!
Правда, в США и в странах Европы аппарат управления был ничуть не меньше. ну и что?!
Конечно, при героических «демократах» аппарат не уменьшился, а вырос. И отважная певица, непримиримый борец с аппаратом, сама стала чиновницей Ельцина. Ну и что?! Главное, бороться. Бороться за то, чтобы борьба стала главным содержанием нашей борьбы.
Если же вернуться к «черным коммунистам», то во-первых, какие-то реальные решения могли принимать не все 18 миллионов, а самое большее 10–20 тысяч человек, и половина из них — в Москве.
Во-вторых, вовсе не все «черные коммунисты» были такие уж убежденные сторонники идей Маркса и Ленина. Значительная часть этого слоя вообще не имела стойких убеждений. Это были «деловые люди», обеспечивавшие себе и своим семьям высокий уровень жизни, или были «просто» законченные властолюбцы, которые произносили ритуальные слова. И делали, что считали нужным.
Часть сословия номенклатуры имели убеждения. часто весьма далекие от официальных. Свою выгоду и идейные и безыдейные «черные коммунисты» понимали по-разному и стремились к весьма разным целям.
Идеологии черных коммунистов
Наивно видеть КПСС монолитным идеологическим единством. В верхушке КПСС насчитывали по крайней мере четыре «внутренних партии»: брежневистов, сталинистов, либералов и националистов.
Брежневисты считали, что все в порядке, и никаких перемен вообще не хотели.
Сталинисты хотели вернуться ко временам, когда «был порядок», а за опоздание на работу давали от 5 до 10 лет.
Националисты хотели изменить идеологию правящей партии, но, как правило, вовсе не собирались изменять самого принципа политического господства одной партии — партократии. Они готовы были спорить только о том, какую идеологию должна отстаивать эта единственная правящая партия. Среди них были сторонники самых разных идей — от евразийства до православного фундаментализма. Фактически это были потенциальные представители разных партий, объединенных по одному, хотя и очень важному принципу.
К тому же в каждой республике националисты были свои. Не отменяя командноадминистративной системы, они хотели своего, местного, национального социализма: киргизского, грузинского или русского. Какие нешуточные страсти кипели вокруг местных националистов, показывает хотя бы судьба Петра Ефимовича Шелеста.
