Но и этому третьему этапу приходит конец вместе со следующим зигзагом флюктуации хищной фауны в позднем плейстоцене. Необычайно лабильные и вирулентные палеоантропы осваивают все новые и новые варианты устройства в среде, но кризис надвигается неумолимо. Это и есть тот переломный этап, на котором начинается восхождение к Homo Sapiens, тот критический период, когда полиморфный и политипический род троглодитов, или, собственно, палеоантропов вплотную приблизился к новому экологическому кризису — к возросшей трудности получения мясной пищи. Новые формирующиеся в конце среднего плейстоцена биогеоценозы вытесняли прямоходящих плотоядных высших приматов, несмотря на всю их изощренную приспособляемость.
Природа оставляла теперь лишь очень узкий эвентуальный выход этим удивительным животным четвертичной эпохи, так круто развившимся и теперь обреченным на вымирание. Он состоял в том, чтобы нарушить тот самый, дотоле спасительный, принцип "не убей", который составлял глубочайшую основу, сокровенный секрет их пребывания в разнообразных формах симбиоза с животными. Первое условие их беспрепятственного доступа к остаткам мертвого мяса состояло в том, чтобы живое и даже умирающее животное их не боялось. Троглодиты должны были оставаться безвредными и безобидными, и даже кое в чем полезными, например, сигнализирующими об опасности соседям в системе биоценоза.
И Природа подсказала узкую тропу, которая, однако, в дальнейшем вывела эволюцию на небывалую дорогу. Решение биологического парадокса состояло в том, что инстинкт не запрещал им убивать представителей своего собственного вида. Экологическая щель, которая оставалась для самоспасения у обреченного на гибель высокоспециализированного ("специализация парализует, ультраспециализация убивает" [1]) вида двуногих приматов, всеядных по натуре, но трупоядных по основному биологическому профилю, состояла в том, чтобы использовать часть своей популяции как самовоспроизводящийся кормовой источник. Нечто подобное небезызвестно в зоологии. Оно называется адельфофагией ("поедание собратьев"), подчас достигающей у некоторых видов более или менее заметного характера, но все же не становящейся основным способом питания. Тем более не существует прецедента, чтобы это явление легло в основу эволюции, не говоря уже о последующих чисто исторических трансформациях этого феномена.
Таким образом, этот кризис и выход из него охарактеризовался двумя экстраординарными явлениями. Во-первых, редчайшим среди высших животных видов феноменом — адельфофагией (другими словами, произошел переход к хищному поведению по отношению к представителям своего же собственного вида). И во-вторых, совершенно новое явление — зачаточное расщепление самого вида на почве специализации особой пассивной, поедаемой части популяции, которая, однако, затем очень активно отпочковывается в особый вид, с тем, чтобы стать в конце концов и особым семейством. Эта дивергенция двух видов — "кормимых" и "кормильцев" — протекала необычайно быстро, и ее характер является самой острой и актуальной проблемой во всем комплексе вопросов о начале человеческой истории, стоящих перед современной наукой.
Никакой инстинкт у животных не препятствует поеданию себе подобных, даже и принадлежащих к одной стае или популяции. Все признаки каннибализма у палеоантропов, какие известны антропологии, прямо говорят о посмертном поедании черепного и костного мозга, вероятно, и всего трупа подобных себе существ. Только чуждый биологии моралист, исходящий из неких неизмеримо позже сложившихся норм, может усмотреть в этой утилизации наличных ресурсов мясной пищи что-либо порицаемое. Мертвый представитель своего вида — тем самым уже не представитель своего вида.
Как видим, наши предки раньше всего приспособились убивать себе подобных. А к умерщвлению животных перешли много спустя после того, как научились и привыкли умерщвлять своих. Так что охота на другие крупные виды стала уже первой субституцией убийства себе подобных. Этот экологический вариант стал глубочайшим потрясением судеб семейства Troglodytes. Все-таки указанные два инстинкта противоречили друг другу: никого не убивать и при этом убивать себе подобных. Произошло удвоение, или раздвоение, экологии и этологии поздних палеоантропов. Но их прежний образ жизни не мог вполне смениться "войной всех против всех" внутри собственной популяции. Такая тенденция не могла бы решить пищевую проблему: вид, питающийся самим собой, — это биологический perpetuum mobile.
Выходом из противоречий оказалось расщепление самого вида палеоантропов на два подвида. От прежнего вида сравнительно быстро и бурно откололся новый, становящийся экологической противоположностью. Если палеоантропы не убивали никого кроме подобных себе, то эти другие, назовем их Homo pre-sapiens (человек формирующийся), представляли собой инверсию: по мере превращения в охотников, они не убивали именно палеоантропов. Они сначала отличаются от прочих троглодитов только тем, что не убивают этих прочих троглодитов. А много, много позже, отшнуровавшись от троглодитов, они уже не только убивали последних, как и всяких иных животных, как "нелюдей", но и убивали подобных себе, т. е. и других Homo pre-sapiens. Эту практику унаследовал и Homo sapiens, всякий раз руководствуясь тем мотивом, что убиваемые — не вполне люди, скорее, ближе к "нелюдям" (преступники, иноверцы).
Еще одной помехой в становлении подлинной антропологии выступает мнение, будто кто-то из наших плейстоценовых предков, не удовлетворившись изобретением "орудий труда", в один прекрасный день открыл или изобрел способ добывания огня, похитив его тайну у молнии или у вулкана, как Прометей для людей похитил огонь у богов. Это мнение — одна из опор представления о громадной, многомиллионнолетней отдаленности начала человеческой истории. Следы огня, как и оббитые орудия, якобы свидетельствуют о человеке — о его разумном творческом духе. Эпитеты типа "огненная революция" уже стали рабочими терминами у многих палеоантропологов.
Но ведь тот факт, что троглодитиды оббивали камни камнями, несет в себе и очевидную разгадку появления у них огня. При ударе камней друг о друга, естественно, сыпались в большом количестве искры, которые и вызывали неизбежное тление настилок любого логова и жилья троглодитид, несомненно, мало отличавшихся от настилок берлог, нор, гнезд других животных. Таким образом, зачатки огня возникали непроизвольно и сопровождали биологическое бытие троглодитид. Первая польза, извлеченная ими из такого тления ("издержек производства"), — это вытапливание с его помощью костного мозга из трубчатых и губчатых скелетных костей.
Так что об "открытии" огня не приходится вообще говорить, — он появился помимо воли и сознания троглодитид. От них потребовалось "открытие" обратного рода: как сделать, чтобы огонь не возникал. С ростом ударной техники этот гость стал слишком назойливым, он уже не мог быть безразличным, а становился вредным. В ходе этой борьбы с непроизвольным и необузданным огнем наши предки мало-помалу обнаруживали в обузданном, локализованном огне и выгодные для себя свойства.
Все можно свести к трем главным этапам освоения огня.
I. Древний, нижний палеолит. Непроизвольный, "дикий" огонь. Огонь преимущественно в виде искры, тления, дыма. От протлевания и прогорания гнездовой настилки на всем пространстве обитания до начала ее локализации. От полной бесполезности огня для археоантропа до начала использования дыма от тления (запаха) и тепла для вытапливания костного мозга.
II. Средний палеолит. "Прирученный" огонь. Огонь преимущественно в форме тления, теплой и горячей золы, угольного жара. От начала локализации возгораемого материала до угольной ямы. От использования дыма (запаха), от добывания костного мозга до начала использования жара для обогревания и приготовления пищи.
III. верхний палеолит и далее. "Одомашненный" огонь. Огонь преимущественно в форме жара, пламени, горения. От угольной ямы до ямы-печи и светильника. Появление новых способов получения огня: высекание пиритом и специальным кремниевым кресалом, трением дерева о дерево. Освоение приема тушения огня водой. Но все это уже дело рук Homo sapiens.
Из сказанного видно, что речь идет о процессе, занявшем не менее миллиона, а то и двух миллионов лет, т. е. о процессе, по темпу своему чисто биологическому, а не историческому.
Кроме этого, пользование огнем способствовало потере троглодитидами волосяного покрова, этому столь загадочному явлению. Подобный способ терморегуляции практически уникален среди млекопитающих. Но вот как раз сочетание таких экологических факторов, как сбор костей в полуденный зной (во время отдыха настоящих хищников) и воздействие тепла кострищ (пепельных ям), и привели к этому способу теплообмена, эффективному лишь в условиях солнцепека да постоянного контакта с жаром от огня.
