Читаем без скачивания Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Часть 1 - Мигель де Сервантес Сааведра

Санчо Пансе

Я – оруженосец Сан-,Что с ламанчцем Дон Кихо-,Возмечтав о легкой жиз-,В странствования пустил-,Ибо тягу дать, коль нуж-,Был весьма способен да —Вильядьего бессловес-,Как об этом говорит —в «Селестине»,[28] книге муд-,Хоть, пожалуй, слишком воль-.

Росинанту

Я Бабьеки[29] правнук слав-,Нареченный Росинан-,Был, служа у Дон Кихо-,Хил и тощ, как мой хозя-,Но хоть не блистал проворст-,А умел овса спрово-,Столь же ловко, как когда —Через тонкую солом —Выдул все вино украд —Ласарильо[30] у слепо-.

Пусть ты не пэр, но между пэров нетТакого, о храбрец непревзойденный,Непобедимый и непобежденный,Кто бы затмил тебя числом побед.

Я – тот Роланд, который много лет,С ума красой Анджелики[31] сведенный,Дивил своей отвагой исступленнойЗапомнивший меня навеки свет.

Тебя я ниже, ибо вечной славойИз нас увенчан только ты, герой,Хотя безумьем мы с тобою схожи;

Ты ж равен мне, хотя и мавр лукавый,И дикий скиф укрощены тобой, —Ведь ты, как я, в любви несчастен тоже.

Учтивейший и лучший из людей!Твой добрый меч разил врагов так рьяно,Что, хоть с тобой мы одного чекана,Ты стал, испанский Феб, меня славней.

Сокровища и власть своих царейВосточные мне предлагали страны,Но все отверг я ради Кларидьяны,[32]Чей дивный лик сиял зари светлей.

Когда я буйствовал в разлуке с нею,Передо мною даже ад дрожал,Страшась, чтоб там я всех не покалечил.

Ты ж, Дон Кихот, любовью к ДульсинееИ сам себе бессмертие стяжал,И ту, кому служил, увековечил.

Хоть с головой, сеньор мой Дон Кихот,У вас от чтенья вздорных книг неладно,Никто на свете дерзко и злорадноВ поступке низком вас не упрекнет.

Деяньям славным вы забыли счет,С неправдою сражаясь беспощадно,За что порой вас колотил изрядноРазличный подлый и трусливый сброд.

И если Дульсинея, ваша дама,За верность вас не наградила все жИ прогнала с поспешностью обидной,

Утешьтесь мыслью, что она упряма,Что Санчо Панса в сводники негож.А сами вы – любовник незавидный.

Б. Эй, Росинант, ты что так тощ и зол?Р. Умаялся, и скуден корм к тому же.Б. Как! Разве ты овса не видишь, друже?Р. Его мой господин и сам уплел.

Б. Кто на сеньора клеплет, тот осел.Попридержи-ка свой язык досужий!Р. Владелец мой осла любого хуже:Влюбился и совсем с ума сошел.

Б. Любовь, выходит, вздор?Р. Притом – опасныйБ. Ты мудр. Р. Еще бы! Я пощусь давно.Б. Пожалуйся на конюха и пищу.

Р. К кому пойду я с жалобой напрасной,Коль конюх и хозяин мой равно —Два жалкие одра, меня почище?

Глава I,

повествующая о нраве и образе жизни славного идальго Дон Кихота Ламанчского

В некоем селе Ламанчском,[33] которого название у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальго, чье имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке. Олья[34] чаще с говядиной, нежели с бараниной, винегрет, почти всегда заменявший ему ужин, яичница с салом по субботам, чечевица по пятницам, голубь, в виде добавочного блюда, по воскресеньям, – все это поглощало три четверти его доходов. Остальное тратилось на тонкого сукна полукафтанье, бархатные штаны и такие же туфли, что составляло праздничный его наряд, а в будни он щеголял в камзоле из дешевого, но весьма добротного сукна. При нем находились ключница, коей перевалило за сорок, племянница, коей не исполнилось и двадцати, и слуга для домашних дел и полевых работ, умевший и лошадь седлать, и с садовыми ножницами обращаться. Возраст нашего идальго приближался к пятидесяти годам; был он крепкого сложения, телом сухопар, лицом худощав, любитель вставать спозаранку и заядлый охотник. Иные утверждают, что он носил фамилию Кихада,[35] иные – Кесада. В сем случае авторы, писавшие о нем, расходятся; однако ж у нас есть все основания полагать, что фамилия его была Кехана. Впрочем, для нашего рассказа это не имеет существенного значения; важно, чтобы, повествуя о нем, мы ни на шаг не отступали от истины.

Надобно знать, что вышеупомянутый идальго в часы досуга, – а досуг длился у него чуть ли не весь год, – отдавался чтению рыцарских романов с таким жаром и увлечением, что почти совсем забросил не только охоту, но даже свое хозяйство; и так далеко зашли его любознательность и его помешательство на этих книгах, что, дабы приобрести их, он продал несколько десятин пахотной земли и таким образом собрал у себя все романы, какие только ему удалось достать; больше же всего любил он сочинения знаменитого Фельсьяно де Сильва,[36] ибо блестящий его слог и замысловатость его выражений казались ему верхом совершенства, особливо в любовных посланиях и в вызовах на поединок, где нередко можно было прочитать: «Благоразумие вашего неблагоразумия по отношению к моим разумным доводам до того помрачает мой разум, что я почитаю вполне разумным принести жалобу на ваше великолепие». Или, например, такое: «…всемогущие небеса, при помощи звезд божественно возвышающие вашу божественность, соделывают вас достойною тех достоинств, коих удостоилось ваше величие».

Над подобными оборотами речи бедный кавальеро[37] ломал себе голову и не спал ночей, силясь понять их и добраться до их смысла, хотя сам Аристотель, если б он нарочно для этого воскрес, не распутал бы их и не понял. Не лучше обстояло дело и с теми ударами, которые наносил и получал дон Бельянис, ибо ему казалось, что, какое бы великое искусство ни выказали пользовавшие рыцаря врачи, лицо его и все тело должны были быть в рубцах и отметинах. Все же он одобрял автора за то, что тот закончил свою книгу обещанием продолжить длиннейшую эту историю, и у него самого не раз являлось желание взяться за перо и дописать за автора конец; и так бы он, вне всякого сомнения, и поступил и отлично справился бы с этим, когда бы его не отвлекали иные, более важные и всечасные помыслы. Не раз приходилось ему спорить с местным священником, – человеком образованным, получившим ученую степень в Сигуэнсе,[38] – о том, какой рыцарь лучше: Пальмерин Английский[39] или же Амадис Галльский.[40] Однако маэсе Николас, цирюльник из того же села, утверждал, что им обоим далеко до Рыцаря Феба и что если кто и может с ним сравниться, так это дон Галаор, брат Амадиса Галльского ибо он всем взял; он не ломака и не такой плакса, как его брат, в молодечестве же нисколько ему не уступит.

Одним словом, идальго наш с головой ушел в чтение, и сидел он над книгами с утра до ночи и с ночи до утра; и вот оттого, что он мало спал и много читал, мозг у него стал иссыхать, так что в конце концов он и вовсе потерял рассудок. Воображение его было поглощено всем тем, о чем он читал в книгах: чародейством, распрями, битвами, вызовами на поединок, ранениями, объяснениями в любви, любовными похождениями, сердечными муками и разной невероятной чепухой, и до того прочно засела у него в голове мысль, будто все это нагромождение вздорных небылиц – истинная правда, что для него в целом мире не было уже ничего более достоверного. Он говорил, что Сид Руй Диас[41] очень хороший рыцарь, но что он ни в какое сравнение не идет с Рыцарем Пламенного Меча,[42] который одним ударом рассек пополам двух свирепых и чудовищных великанов. Он отдавал предпочтение Бернардо дель Карпьо[43] оттого, что тот, прибегнув к хитрости Геркулеса, задушившего в своих объятиях сына Земли – Антея, умертвил в Ронсевальском ущелье очарованного Роланда.[44] С большой похвалой отзывался он о Моргате,[45] который хотя и происходил из надменного и дерзкого рода великанов, однако ж, единственный из всех, отличался любезностью и отменною учтивостью. Но никем он так не восхищался, как Ринальдом Монтальванским,[46] особливо когда тот, выехав из замка, грабил всех, кто только попадался ему на пути, или, очутившись за морем, похищал истукан Магомета – весь как есть золотой, по уверению автора. А за то, чтобы отколотить изменника Ганнелона,[47] наш идальго отдал бы свою ключницу да еще и племянницу в придачу.

И вот, когда он уже окончательно свихнулся, в голову ему пришла такая странная мысль, какая еще не приходила ни одному безумцу на свете, а именно: он почел благоразумным и даже необходимым как для собственной славы, так и для пользы отечества сделаться странствующим рыцарем, сесть на коня и, с оружием в руках отправившись на поиски приключений, начать заниматься тем же, чем, как это ему было известно из книг, все странствующие рыцари, скитаясь по свету, обыкновенно занимались, то есть искоренять всякого рода неправду и в борении со всевозможными случайностями и опасностями стяжать себе бессмертное имя и почет. Бедняга уже представлял себя увенчанным за свои подвиги, по малой мере, короной Трапезундского царства; и, весь отдавшись во власть столь отрадных мечтаний, доставлявших ему наслаждение неизъяснимое, поспешил он достигнуть цели своих стремлений. Первым делом принялся он за чистку принадлежавших его предкам доспехов, некогда сваленных как попало в угол и покрывшихся ржавчиной и плесенью. Когда же он с крайним тщанием вычистил их и привел в исправность, то заметил, что недостает одной весьма важной вещи, а именно: вместо шлема с забралом он обнаружил обыкновенный шишак; но тут ему пришла на выручку его изобретательность: смастерив из картона полушлем, он прикрепил его к шишаку, и получилось нечто вроде закрытого шлема. Не скроем, однако ж, что когда он, намереваясь испытать его прочность и устойчивость, выхватил меч и нанес два удара, то первым же ударом в одно мгновение уничтожил труд целой недели; легкость же, с какою забрало разлетелось на куски, особого удовольствия ему не доставила, и, чтобы предотвратить подобную опасность, он сделал его заново, подложив внутрь железные пластинки, так что в конце концов остался доволен его прочностью и, найдя дальнейшие испытания излишними, признал его вполне годным к употреблению и решил, что это настоящий шлем с забралом удивительно тонкой работы.