Веселовский относился ко мне с симпатией. На судне люди и их отношения как на ладони, и то, что можно скрывать на суше, контролируя себя, не спрячешь на маленьком ограниченном пространстве, когда месяцами друг у друга на виду. Здесь шероховатости общения, на первый взгляд безобидные, накапливаясь, чреваты раскатами грозы. Наш капитан со всеми был ровен и деликатен, и мы были поражены, когда в Мурманске по непонятным для нас причинам ему пришлось передавать «Уралмаш» другому капитану – Виктору Павловичу Дерябину. Веселовский попросил меня прийти к нему в каюту.
– Я знаю, ты любишь Есенина, Вертинского, Лещенко… Я тоже их люблю, они всегда со
мной. Сорок пластинок Вертинского и Лещенко обошли со мной полсвета. Теперь не знаю,
как все сложится, а пластинки не должны пропасть. Возьми их себе.
Вынося из капитанской каюты коробку с пластинками, я был самым счастливым человеком. Откуда мне было знать, что не пройдет и полугода, как следователь водного отдела МГБ во Владивостоке, найдя при обыске эти пластинки и не добившись от меня, откуда они, использует их как свидетельство моих антисоветских настроений.
Как я потом узнал, у водного отдела интерес ко мне возник еще во времена, когда нокаутированный мною старшина Вершинин, палая, затылком продырявил портрет Сталина. А во время рейса Уралмаша», когда из Гетеборга сухогруз пришел в Таллин, случи лась еще одна история. Разгрузку у нас вели пленные немцы. Они были измождены, слабы. Я увидел, как немец с впалыми щеками и в очках, не в силах устоять под грузом, упал на палубе и не мог сам подняться. Была моя вахта, я распорядился на камбузе, чтобы его покормили. Потом каждый день, пока шла разгрузка, когда в свою вахту я видел на палубе того немца, просил повара что-нибудь вынести ему. Это не понравилось первому помощнику зампомполиту.
Инцидент, возможно, сошел бы мне с рук, если бы в том же Таллине я не оказался втянутым в настоящий скандал. Мы с друзьями, нас было четырнадцать, зашли в кафе «Лайне». За столиками сидели десятка два уже подвыпивших летчиков. Не помню, что именно произошло, но возникла драка. Остановить ее было невозможно. Когда мы, наконец, вышли из кафе и двинулись в сторону порта, нас попыталась задержать эстонская милиция. Возбужденные, мы не воспринимали увещеваний. Пока выясняли отношения, подъехали два легковых автомобиля. Из одного вышел высокий человек в роговых очках, и черт его дернул схватить меня за руку. Мой удар оказался сильнее, чем я предполагал. На меня навалились автоматчики. В себя я пришел в помещении эстонской политической контрразведки.
– Вы знали, на кого совершали покушение? – повторил следователь.
Политическая контрразведка не хотела раздувать скандал вокруг этого инцидента, связанного с видной фигурой просоветского эстонского правительства. Все хотели выйти из создавшегося положения, не поднимая шума. Дня через два меня привезли в таллинскую прокуратуру.
– Вы хотя бы понимаете, в какое положение поставили всех нас? – говорил прокурор
Лебедев. – Вы что, не знаете, какая в Эстонии ситуация?
Я молчал.
– Товарищ Лауристен в больнице. Вас доставят к нему. И если он не простит вас,
придется давать санкцию на ваш арест.
В больнице меня провели в комнату, кажется в ординаторскую. Я сел на табурет и ждал. Не знал, что сказать человеку, перед которым был очень виноват. Заместитель председателя правительства появился в двери в больничном халате и с забинтованной головой. Я поднялся навстречу. Он жестом вернул меня на место и сел на кушетку. Волнуясь, я не мог сообразить, кто из нас должен заговорить первым. Лауристен, видимо, уловил мое состояние.
– Молодой человек, вы могли испортить себе всю жизнь. – Он смотрел на меня
изучающим взглядом. – Хочу, чтобы вы осознали это.
Я что-то бормотал в ответ.
Он пересел к столу и быстро написал несколько строк на тетрадном листе. Затем обернулся ко мне.
– Я вас прощаю!
У ворот больницы конвой отпустил меня. Рейсовым автобусом я возвращался в морской
порт, где у причала стоял «Уралмаш». Скорее бы покинуть этот злополучный город. Кажется, завтра уходим!
Но странная тяжесть ворочалась в груди, не отпуская: что-то еще должно случиться. Предчувствие редко обманывало меня.
Часов в десять утра зашел вахтенный матрос: «Вас просит капитан». Направляясь к нему, я ждал неприятностей, но не представлял, какими они могут быть. Виктор Павлович Дерябин был в домашнем халате.
– Пришла радиограмма из Владивостока, читай… – протянул он листок.
Я пробежал глазами. «Таллин, Уралмаш, Дерябину. Срочно направить третьего помощника
капитана Туманова в распоряжение отдела кадров Дальневосточного пароходства. Ячин». Ячин – начальник отдела кадров пароходства. Вот что я предчувствовал!
– Сам не понимаю эту спешку, – продолжал капитан. – Короче так: если из судовых
ролей тебя не вычеркнут, то в рейс ты уйдешь. А вычеркнут… – Он развел руками.
Отход обычно оформляли третий помощник вместе с четвертым, но на этот раз документами занимался второй помощник Попов. Я вернулся в свою каюту, и почти сразу ко мне вошел Попов, только что поднявшийся на судно. Он растерянно смотрел на меня:
– Вадим, ты почему-то не прошел по ролям…
Он протянул судовую роль, и я увидел свою фамилию, жирно вычеркнутую красным
карандашом.
– Уже знаю, – тихо ответил я. Говорить было не о чем.
– Хочешь выпить? – спросил Попов. – У меня есть бутылка коньяку. Идти в кают-компанию обедать не хотелось, я спустился на пирс и пошел бродить по
старому Таллину. По мостовым громыхали коляски с извозчиками. Я бесцельно кружил по припортовым переулкам, только бы не возвращаться на судно. Город погружался в сырой туман, было страшно тоскливо.
На следующий день я одиноко стоял на причале, наблюдая, как сухогруз медленно отбивает корму. Вот уже ширится полоска воды между мною и судном, уходящим в море без меня. У ног чемодан с пластинками и книгами. Как хорошо, подумал я, что забрал с собой «Мореходную астрономию» Хлюстина, «Навигацию» Сакеллари, ППСС – «Правила предупреждения столкновения судов в море». Тогда и не думалось, что они мне больше никогда не пригодятся.
Я сел в поезд Таллин – Ленинград, на следующий день добрался до Москвы и, не задерживаясь, купил билет на ближайший поезд до Владивостока. Он уходил в полночь. Почти всю ночь простоял у окна. Не хотелось ни читать, ни сидеть в вагоне-ресторане. Через несколько дней на перроне Хабаровска меня встретила мама. Я телеграфировал ей, когда прибывает поезд. Поеживаясь под наброшенным на плечи платком, она испуганными глазами смотрела на меня, спрашивая, что случилось. А что я мог ей сказать? Пытался успокоить, объяснял возвращение переводом на другое судно (и втайне на это надеялся), но материнское сердце не обманешь. Мы стояли молча, и только с последним ударом
