– Нам бы этого тоже не хотелось, Берт, – заверил Киркхэм. – Ты уверен, что все пройдет безболезненно?
– Да, абсолютно… В биоглину встроены специальные блоки. Тимми просто-напросто уснет.
– Есть за что благодарить Господа!
Рука Доры резко дернулась, чай выплеснулся через край чашки, и Киркхэм понял, что жена готова бросить ему вызов. «Хочешь сказать: есть за что благодарить производителей биоглины?» Он вновь испытал острое желание, чтобы Дора наконец облекла свои мысли в слова и таким образом положила начало собственному духовному очищению. Давно пора убедить ее, что божественное откровение по-прежнему неизменно и не изменится никогда.
«Брось, Джон, – фыркнул другой Киркхэм, – не все же в Библии ты принимаешь за чистую монету!»
– Тимми показывал мне свой набор «Биодо», – сменил тему Роунтри. – Похоже, ему удаются довольно сложные конструкции.
– У него талант. – Дора вновь была сама невозмутимость. – Он настолько преуспел, что мне пришлось купить ему все дополнительные комплекты. Элементы равновесия, звуковой имитатор и тому подобное.
– В самом деле?
– Да, но от меня он скрытничает. Все твердит, что хочет сделать какой-то особенный сюрприз.
– Поразительно, что он сумел так продвинуться за столь короткое время.
– Я же говорю, он способный мальчик. Жаль только… – Дора внезапно запнулась, тряхнула головой и откашлялась.
– Мне не очень-то по душе, что он так увлечен этим хламом, – ввернул свое мнение Киркхэм. – Есть в этом что-то нездоровое, и, по-моему, оно отнимает у Тимми слишком много сил.
– Чепуха, Джон. Если хочешь знать мое профессиональное мнение на сей счет: вам еще крупно повезло, что мальчику нашлось, чем заняться на этой стадии. По крайней мере, он не зациклился на своей болезни.
– Вот и мне так кажется, – поддакнула Дора, мысленно записывая очко в свой актив.
– Все-таки ты не можешь отрицать, что «Биодо» – интереснейший материал. – Роунтри допил чай и поставил чашку на стол. – Ты знаешь, что это неочищенная разновидность хирургической биоглины? Между прочим, я читал, что благодаря примесям иногда возникают случайные свойства, которые приводят к весьма странным результатам. Подчас кажется, будто сама жизнь…
– Если не возражаешь, – прервал его Киркхэм, поднимаясь на ноги. – Мне еще нужно дописать проповедь на эту неделю.
– Разумеется, Джон. – Роунтри тоже встал из-за стола. – Все равно мне уже пора возвращаться в клинику.
Киркхэм проводил доктора до двери, а вернувшись, обнаружил, что Дора поднялась наверх – вероятно, в комнату Тимми. Постояв немного в нерешительности, Киркхэм направился в кабинет и приступил к составлению текста проповеди, но подобающие случаю слова отказывались складываться у него в голове. Он знал, что вертелось на языке у Роунтри, и второй Киркхэм твердил ту же самую фразу.
«Сама жизнь, – злорадствовал неумолимый голос, – не более чем химическая примесь».
На восьмой день января Тимми погрузился в кому, и с тех пор Джону и Доре Киркхэм оставалось только ждать. Длительные дежурства у постели ребенка приобрели для Киркхэма фантастическое значение: он ощущал себя так, будто сам выпал из нормального течения времени. А его Тимми – он уже покинул один мир и ожидал, когда для него уладят все необходимые формальности перед допуском в следующий.
Теперь, с началом последнего испытания, Киркхэм обнаружил, что держится лучше, чем осмеливался предположить. Он спал часто, но урывками, и временами просыпался в полной уверенности, что слышит в комнате Тимми какое-то движение. Однако всякий раз, открывая дверь и заглядывая в спальню сына, Киркхэм видел лишь неподвижно лежащую детскую фигурку. Горошины лампочек на диагностической панели у изголовья горели ровным светом, своим однообразным узором демонстрируя, что в состоянии Тимми не произошло никаких резких изменений.
Единственный признак активности исходил от пульсирующих светом чернил на крышках коробок с наборами «Биодо», которые по настоянию Доры сложили рядом с кроватью. Их присутствие по-прежнему коробило Киркхэма, но в ночные часы – пока Дора и Тимми спали – он боролся и превозмогал свои страхи.
Киркхэм питал к «Биодо» отвращение, потому что этот материал, казалось, наделял мужчин, женщин и детей – всех без разбору – возможностью творить жизнь. По элементарной логике, такая власть неизбежно вела к отрицанию Бога, а это, в свою очередь, означало, что человечек по имени Тимми Киркхэм обречен навсегда раствориться в небытии. Лишь Бог – а не производители наборов «Биодо» – мог обещать жизнь после смерти.
Киркхэм нашел простой, хоть и неприятный способ выйти и затруднения.
Его собственная гигантская гусеница получилась гораздо уродливей, чем первое творение Тимми, и потому разбирать ее оказалось менее мучительным занятием, чем он ожидал. Серебряные разъемы легко отделились от серого модуля, и движение прекратилось. Чисто механическая операция. Не о чем и расстраиваться.
Вторая конструкция Киркхэма – гусеница чуть побольше – имела один глаз и ползла к источнику света до тех пор, пока интенсивность излучения, проходящего сквозь радужную оболочку, не достигала определенного уровня, что заставляло искусственное создание поворачивать вспять. Эта гусеница тоже во многом уступала творению Тимми (Дора была права, говоря об особом таланте сына), но манера, в которой она продвигалась к свету, застывала в нерешительности, разворачивалась, ползла прочь, а затем вновь устремлялась к световому пятну, выдавала наличие сложных побудительных мотивов.
Однако, вникнув в принципы ее работы, Киркхэм сообразил, что гусеница не многим отличается от игрушечной машинки на батарейках, которая умудряется не свалиться с края стола. К вящей своей радости, он понял, что был слишком наивен, сравнивая грубую конструкцию «Биодо» с уникальным в своей многосложности живым организмом.
В пульсирующей тишине ночного бдения, пока его сын мало-помалу приближался к смерти, Киркхэм с подчеркнутым безразличием сгреб с пола одноглазую гусеницу и, вскрыв ей брюхо, расчленил на множество частей.
Тимми умер ранним утром двенадцатого января.
Джон и Дора Киркхэм, держась за руки, стояли возле кровати и наблюдали за медленным угасанием лампочек на диагностической панели. К счастью, иных признаков заключительного акта не было. Личико Тимми светилось мирным сиянием перламутра. Киркхэм чувствовал, как внутри него меркнут другие огоньки – Господь никогда и не требовал, чтобы человек спокойно мирился со смертью ребенка, – но самое драгоценное пламя продолжало отбрасывать ровный свет, придавая ему сил.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
