Читаем без скачивания Белая дыра - Николай Веревочкин

Невинное, мальчишеское хобби, с тех пор как перестали выдавать зарплату, превратилось в маниакальную страсть. Найти клад стало для Прокла единственной надеждой изменить собственную жизнь, не прибегая к хищению.

Однажды в ночь с субботы на воскресенье, он как обычно лежал в своем коконе и смотрел на звезды, пытаясь вспомнить бабушкин рассказ о неждановских кладах. Было ли это состоянием полусумасшедствия, когда какая-то часть мозга спит, а какая-то бодрствует, то ли действительно память внезапно прояснилась, но он услышал бабушкин шепот: она рассказывала о каменном кресте на старинном кладбище, под которым вместе с хозяином лежит чугун, наполненный золотыми монетами. И так внятен и вкрадчив был голос, что Прокл вздрогнул и внимательно посмотрел на небо. Это не был сон, потому что все созвездия горели на своих местах. Он вглядывался в близкий космос, поджидая падающую звезду.

И звезда упала.

Это была странная меланхоличная звезда. Короткохвостая, летящая задом наперед, и так медленно, что можно было успеть загадать все желания. Но столько желаний у Прокла не было. Частое созерцание ночного неба, Вселенной, воспитывает в человеке скромность. Ну, отыскать клад, о котором нашептала давно умершая бабушка. Ну, построить в Сардониковом урочище дом и жить там вдали от людей. Что еще нужно?

А болид все падал, падал, падал. И когда он скрылся за чернотой бора, Прокл напрягся, ожидая взрыва и землетрясения. Но было по-прежнему тихо. Прокл сориентировался в ночи и подумал, что именно в той стороне, куда упала тихоходная звезда, и была Неждановка.

Сколько же в родных черноземах позарыто железа, чугуна и алюминия! И только золотом и серебром бедна родина Прокла. Между тем нужно было как-то жить, что-то есть и чем-то оплачивать свой угол в полуподвале. Вот и подался Прокл на Бич-авеню. Там-то он и увидел Мишку, старого костолома. Вывалился из старого «Запорожца» с фирменным знаком «Мерседес» шкаф с кейсом, элегантно захлопнул дверцу ногой и недоверчиво оглядел угрюмые ряды безработного пролетариата. Важно нахмурил морду и заспешил к дому политпросвещения с чрезвычайно деловым видом. Весь из себя упакованный, белый шарф развевается на ветру. Одеколоном от него разит, как соляркой от трактора.

— Хряк, ты? — окликнул его в сомнении Прокл.

— О, Шайкин-Лейкин! — обрадовался старому товарищу бывший стоппер. Как дела? Все мяч пинаем или как?

— По-разному, — скромно ответил Прокл, — когда мы пинаем, когда нас пинают.

— А у меня — полный ажур. Представь себе: владелец пятнадцати библиотек. Не халям-балям.

— Библиотек? — удивился Прокл. — Зачем тебе библиотеки?

Хряк сурово посмотрел на часы и сказал веско:

— Потом объясню. На аукцион опаздываю. Хочешь — идем со мной. Поболтаем.

Голландский метод к удивлению Прокла Шайкина, вдруг попавшего из своего полуподвала в мир предпринимателей, заключался в том, что первоначальная цена за лот уменьшалась, таяла, как Снегурочка на весеннем солнце. Процедура тем не менее была нудная и долгая — шаги были воробьиными. И тогда самый мудрый из членов комиссии по приватизации не выдержал и, ерзая на стуле от нетерпения, мрачно посоветовал:

— Надо бы спросить, собирается кто покупать эту новостаровскую библиотеку или нет.

При этом он посмотрел на часы, как бы показывая, что, кроме разбазаривания государственной собственности, лично у него есть дела и поважнее.

— Господа, намерен ли кто из вас приобрести этот лот? — спросил лысый, усилием воли подавив зевок разрушительной силы. Казалось, еще немного и рыхлый человек взорвется изнутри от нечеловеческой скуки. После обеда торги обещали быть повеселее: на продажу выставлялся завод, производящий торпеды.

— Вот он купит, — лениво ткнул пальцем Хряк в товарища по команде.

— Спроси его, сколько даст за библиотеку, — вновь посоветовал председательствующему мудрый член, — а то мы тут до рассвета торговаться будем.

Прокл густо покраснел, достал тощий кошелек, заштопанный леской ноль-один, пересчитал деньги и сказал тихо:

— Четыреста.

— Сколько-сколько? — не расслышал председательствующий.

— Четыреста! — продублировал Мишка робкого друга, да так зычно, что зазвенели печально хрустальные люстры.

— Четыреста чего?

— Просто — четыреста.

Члены комиссии по приватизации запереглядывались, зашушукались, закачали мудрыми головами. И лишь один не изъявил никаких чувств. В полном равнодушии к разбазариванию госсобственности, он сладко спал, подперев тяжелую голову костылями рук.

— Однако, — в изумлении промямлил председательствующий.

Прокл представил: сейчас позвонят в колокольчик, выйдут из-за кулис омоновцы в шерстяных масках, возьмут его за воротник и задницу и под одобрительные аплодисменты членов комиссии вышвырнут вон. Но лысый, в меланхолии пошарив рукой под столом, извлек молоток, почесал им затылок и стукнул по столу, перепугав спящего члена комиссии.

— Продано!

— С ума они, что ли, все там посходили? Капитальное строение, сто пятьдесят тысяч книг — по цене одной книги, — расстраивалась женщина старорежимного вида, оформляя покупку. — Скажите, ну зачем вам сельская библиотека?

— А это, извиняюсь, не ваше дело, — вежливо ответил за Прокла опытный Хряк. — Вы лучше у своего долбаного правительства спросите, чего оно хавлом щелкает, зачем торгует, если торговаться не умеет.

— Действительно, зачем мне новостаровская библиотека? — удивился Шайкин, выйдя на воздух и с легкой растерянностью рассматривая заверенные гербовыми печатями документы.

— Значит, так, — с доброжелательной снисходительностью успокоил его покровитель Хряк. — Поезжай в свою Новостаровку. Ищи начальство. Суй под нос документ. Будет вякать, скажи: ты что, контра, против курса правительства прешь, против демократизации и реформ? Потом идешь в библиотеку и забираешь все, что тебе нравится. Я, например, беру Большую советскую энциклопедию. На нее всегда спрос. Остальную макулатуру под бурные аплодисменты дарю школьникам. Здание продашь местным жителям по договорной цене. Лучше всего — тому же начальству. Меньше волокиты, больше взаимопонимания. Затем сердечно прощаешься. Энциклопедию можешь продать мне.

В полдень ветреного июньского дня на старом, дребезжащем ржавой жестью автобусе Прокл Шайкин в неожиданном качестве капиталиста-мироеда въехал в свое родовое гнездо — Новостаровку. Душа самоубийцы молчала, свернувшись калачиком и накрыв глаза хвостом, потому что не было действенней лекарства от ее злых насмешек, чем тоска. Сердце щемило от жалости к родному захолустью. Село, сохраненное детской памятью как самое красивое место на земле, выглядело одряхлевшим и облезлым, будто холодными северными ветрами из него выдуло душу. В обширных грязных лужах, в канавах вдоль грейдера, заполненных небесной водой, купались утки. Причем рядом с домашними плавали и дикие. Столбы, ограды, плетни и сами дома, если, конечно, не обрушились, стояли нахилившись. Вообще не было ни одного предмета, который бы стоял прямо. Даже автобус и встречная бричка катили по покатому грейдеру как-то бочком. Мела поземка из красновато-коричневой пыли. Редкие жители шли полулежа на ветре. Причем исключительно старики и инвалиды. Будто все молодое и здоровое поднялось на крыло и было унесено рыжим колючим ветром в иные края. Прокл с внезапной пронзительной тоской вспомнил новостаровских красавиц и плечистых парней, своих одноклассников. Двое из них в десятом классе выполнили норму мастеров спорта по лыжам. Пыль забивала глаза, скрипела на зубах. Вековая березовая роща между двумя оврагами, образованными ручьями, вытекающими из двух родников, была вырублена. Посередине опустевшего холмика торчало лишь одно высохшее дерево, словно белая молния, испепелившая рощу. Овраги завалены разным хламом так, что из-под мусора не видно ручьев. Откуда теперь новостаровцы черпают воду и куда бегают объясняться в любви в этом выцветшем мире?

Много удивительного было в Новостаровке. Столбы без проводов. Улицы, похожие на старушечий рот, в котором выпал каждый второй зуб, а остальные зловонно догнивают. На месте брошенных домов густо зеленела конопля. Ни одного знакомого лица. Все сплошь чужие люди. И никто не здоровается с нездешним человеком по деревенскому обычаю. Видно, не хилые ветры перемен случились в этом краю, если повыдуло всех знакомых и выкорчевало неистребимое деревенское радушие. А может быть, они просто состарились до неузнаваемости? В постперестроечной деревне стареют быстрее.

От луж, штакетниковых оград, развалюх исходило мощное, надрывающее душу излучение ностальгии.

Трехэтажное здание школы смотрело на него пустыми глазницами окон. Нет насыщеннее черноты, чем провалы окон брошенных домов. Из них, ухмыляясь, смотрит сама вечность.