Стихотворение «Атомные демоны» также посвящено трагедии Хиросимы. Размышляя об ответственности человека при встрече с демонами, поэт в антропософском ключе поддерживает идею о единстве человека с духовной основой Вселенной [5].
В своей рецензии на «Память» Екатерина Таубер, поэтесса очень близкая Голенищеву-Кутузову по белградским поэтическим кружкам, писала, что «отличительной чертой стихов Ильи Голенищева-Кутузова является их мужественность». Он всегда был далек от литературных мод и шаблонов. Не случайно ему была чужда пресловутая «монпарнасская скорбь», и «Сады Гесперид» для него были реальнее Монпарнаса. Мужественным был путь Голенищева-Кутузова в жизни и в науке, но его «мужественному стиху» присущи и лиричность, и задумчивость. Он – не мертвое свидетельство прошедшей эпохи, а живое дыхание поэтического открытия и жизненного энтузиазма. Порыв и восторг от изучения итальянской и далматинской поэзии, народного сербского эпоса и старофранцузской литературы соотносимы с изумлением путешественника в Прекрасное, с блаженством от первого поэтического видения любимой Италии и прекрасного собора св. Кирияка:
Оранжевый парус – в полнебосклона –Диск лучезарный дня сокрыл.И я увидел тебя, Анкона,При первом блеске вечерних светил.
Там, надо мною, янтарно-лиловыйПолог бледнел небесной парчи.И город мерещился средневековый,И в стеклах собора умирали лучи…
(Анкона)
Чистота и самобытность голоса Голенищева-Кутузова слышится во всем его поэтическом наследии. Последнее его сочинение, «Эпитафия самому себе», еще раз свидетельствует об утонченном, но искреннем характере его поэзии:
Всю свою жизнь он мечтал о покорной и кроткой Гризельде,Но укрощать ему рок женщин строптивых судил.
И самой строптивой была его Miss Destiny – судьба, которая, однако, позволила памяти и голосу поэта вернуться на родину к читателям новых поколений. Как отметил Вяч. Иванов, «с детства Miss Destiny, черствая и деспотическая nurse, стояла у дверей влекущего в свои просторы светлого мира, как ангел с пламенным мечом. Судьба разрушила благодатную беспечность души и сделала всё, что могла (но не всё, видимо, она могла!), дабы превратить «наивного поэта» в человека, «обращенного вовнутрь себя», как говорят современные психологи. Поэтической мощи эта обращенность вовнутрь не уменьшает – скорее, развивает ее, – но тип поэзии существенно видоизменяет. Его Россия, изъятая из его поля зрения, стала для него «внутренним опытом», предметом мистической веры и почти потусторонней надежды; память о ней – «вечною памятью», провозглашаемою в чине погребения».
Флоренция, март 2004 г.
ЮНОШЕСКИЕ СТИХИ (1919-1925)
СТАНСЫ
Екатерине ТауберНет, не повторный лад и не заемный кладВ печальных звуках юношеских песен.Мы знаем – каждый век по-новому богатИ каждый миг по-новому чудесен.
Остались юным нам, игравшим меж гробовВ те беспризорно-смутные годины,От смертоносного наследия отцовЛишь горестные ранние седины.
И если встретили мы наш железный векНе царственно-ущербным «Morituri!»И, пьяные тоской, у Вавилонских рекНе прокляли сияние лазури –
Лишь потому, что есть всему конец:И времени, и смерти, и забвенью;Что за чертою тонкою мертвецОблечься должен плотью воскресенья.
1929
ПРОВАЛ В ПЯТИГОРСКЕ
Я шел к тебе, о горестный поэт.Твой взор проник во тьму грядущих лет,Твой стих пронзил мне сердце, как кинжал, –Я тень твою в пустынях горных звал.И в городе твоем, в тени пяти вершин,Казалось мне – ты здесь, я не один,Казалось мне – лечу с отвесных скал,Меня страшил обычный всем провал.Но чья-то тень вставала на пути,И до него я не посмел дойти.
1919
«Я помню зори радостного Крыма…»
Я помню зори радостного Крыма.Синели мягко склоны ДемерджиВ чадре лиловой утреннего дымаИ пел фонтан забытого хаджи.
Там кипарис склонялся надо мною,Где желтым пламенем процвел кизил,Вновь пробужденный раннею весною.К долинам дождь предутренний спешил.
О, сколько раз над белою дорогойЯ ждал тебя с надеждой и тревогой,Вдыхая свежесть полусонных гор,
Когда светило в золоте являлось,Когда, смеясь, долина пробуждаласьИ море пел волнистый кругозор.
1921
«Бежит ковыль, трепещут травы…»
Бежит ковыль, трепещут травы,Струится тишь, лишь вдалекеЛиманы, зыбкие, как лавы,Застыли солью на песке.
Как будто ни войны, ни смуты,Здесь ветр не рыскал никогда,И те же солнечные путыСвязуют сонные года.
И мнится: там, за той юдолью,Где дух в цепях степной тоски,Идут за перекопской сольюУкраинские чумаки.
1924
«Древний запущенный сад…»
Древний запущенный садЗвук отдаленной свирели.Тихий в душе ароматЯблочной прели.В зарослях стынущий пруд.Рыбы, уснувшие в тине.Тонкую пряжу прядутПарки на желтой куртине.Памяти легких шаговМузыка в сердце слабеет.С опустошенных луговВетер медлительно веет.Вспомни, вернись и взгляни:Дремлет ампир деревянный.Первоначальные дниЮности странной…Только в изгнанье моемРаны перстами закрою.Полнится дней водоемОблачной мутной водою.
1924
ОСЕНЬ
Отрадна тишина скудеющих полей.Беззвучной музыке природа тайно внемлет.В гробу невидимом из тонких хрусталей,Душа усталая покоится и дремлет.Уединения нарушив строгий строй,Звучат мои шаги. И кажется всё проще:Как в сновидении. Привычною тропойИду к редеющей, златисто-рдяной роще.Полубеспамятство. Прохлада. Пустота.Лишь напряженнее в дремоте ощущенья.Мне сердце разорвет случайного листаЕдва приметное, чуть слышное паденье.
1924
MISS DESTINY
IПреждевременный сумрак проникВ чащи, глуби, скалы и души.Я радовался первым цветам,Я радовался вешнему солнцу,Поцелуям соленого ветраИ моим неумелым песням.Но теперь, ничего не замечая,Как маленький мальчик плачуНад поломанной синеглазой куклой.А Судьба мне читает, гнусавя,Словно английская гувернантка,«Оду к долгу» старого Вордсворта;Мне другую куклу не подарят,Разверзала Судьба, зевая,Беззубый рот. Очки поправлялаНа глазах бесцветно-близоруких,Мне казалось: Miss Destiny – дракон,Извергающий алое пламя;Но чихало чудище степенно,Перелистывая книгу жизни,Вычеркнет страницу и мне бросит:«Don’t be silly, my darling!».
II…В вечерней тишинеЯвлялась ты веселою старушкойИ надо мной сидела в шушунеА. Пушкин
1
Веселою старушкой в шушуне,С монистами и звонкой погремушкойМне муза не являлась в тишинеИ песен мне не пела. Над подушкойСклоняя космы пасмурных седин,Не забавляла пестрою игрушкой.В провалах мрака плакал я один.И лишь порой являлись два виденья,Средь смутной яви первые прозренья.
2
Miss Destiny, тебе ли я внимал?Ты в душных комнатах меня взрастила,И был мой мир, тобой стесненный, мал.Так детство миновало. Ты твердилаНотации. И я примерным стал.Моя душа смирилась и почила,Глядя на свет сквозь мутный твой кристалл.Лишь в глубине души струились песниПодземных вод звучнее и безвестней.
3
