европейцами, если повстречаюсь? Кто я?»
Португальского я не учил. Учил английский, и немного фарси. Значит я — араби, муслим. Внешние половые признаки у меня соответствовали. Готовили к работе в исламских традициях.
— Люди порту где?
— Люди порту плохой. Там, — сказал вождь и махнул рукой на видимый остров.
— Я Пит, а ты?
— Ты Пит[11]? (Ты лента?) Я — Салах Сату Йанг Меманггил Хуян[12] (Тот, кто зовёт дождь).
— Очень рад видеть тебя, Меманггил Хуян. У меня тоже длинное имя, но ты его не поймёшь. Ты вождь?
— Я — старший шаман. А ты?
— Я купец. Меня смыло в море.
— Купец? Я знаю всех купцов араби, что приезжают к нам. Тебя я не знаю.
— Я новый купец.
— Тут давно не было больших лодок араби. Араби боятся порту.
— Это не был корабль араби.
Шаман стал выпытывать у меня чьим кораблём был мой корабль, откуда и куда он плыл, сколько на нём было пушек. Но ничего конкретного я ему сказать не мог. У меня в голове плавали какие-то обрывки сведений, но… Показав ему, непонятно откуда взявшуюся у меня на голове шишку, я сослался на неё, как на причину потери памяти.
Ещё оказалось, что здесь в деревне почти постоянно живут несколько китайцев, называемых местными «син», которые покупают «пала» — мускатный орех, напрямую у деревни, а не на рынке острова Нейра, потому, что: «так делали старые отцы».
Я знал историю этих мест хорошо, поэтому, чтобы определиться со столетием и с годом, спросил:
— Здоров ли Махмуд Шах[13]?
— Махмуд Шах, здоров, — сказал шаман важно. — И до сих пор является нашим правителем.
— Он сейчас на Бинтане?
— Да. У него много его люди и «синцев», — гордо сказал Меманггил Хуйян. — Будет война с порту.
— «Всё понятно», — подумал я. — «Это где-то между 1511 и 1520 годом. Вот я попал!».
— Что делать будешь? — Спросил шаман.
— Мне надо на Нейру. Может там увижу свой корабль. У меня там груз, — вдруг «вспомнил» я. — Ты не мог бы вернуть мне мои вещи?
— Что ты муслим, я тебе верю, однако, прочитай пятую суру, — сказал шаман и потупил глаза. — С любого места.
— О те, которые уверовали! Аллах обязательно подвергнет вас испытанию охотничьей добычей, которую смогут достать ваши руки и копья, чтобы Аллах узнал тех, кто боится Его, не видя Его воочию. А кто преступит границы дозволенного после этого, тому будут уготованы мучительные страдания.
— Спасибо, Пита. Достаточно. Принесите его вещи, — попросил он пацанят, и те убежали к противоположному краю этой же хижины, где стояли какие-то корзины, укрытые рогожей.
Подхватив одну из корзин, мальчишки притащили её к нам, и я увидел торчащие из неё ботфорты. Резко встав от охватившего меня изумления, я едва не стукнулся головой о настил полов хижины, пригнулся и заглянул в корзину.
Действительно, там лежали сапоги, прикрытые кожаным камзолом. Я поднял его и под ним оказались синие, широкие, льняные, на ощупь, штаны и серая из «мокрого» шёлка рубашка с широкими рукавами и шёлковой же, синей верёвкой вместо пуговиц.
Пока я разглядывал «свои» вещи, подошёл второй парнишка, несший перевязь со шпагой и небольшой кожаный мешочек.
Я быстро натянул штаны и завязал на них пояс, обернув его вокруг тела и продев в петли. Накинул рубашку. Мокрый шёлк и лён приятно охладили обожжённую солнцем кожу. Сапоги я надевать не стал, а взялся за поданные мне мальчишкой ножны и перекинул их перевязь через плечо, потом подкинул пару раз на ладони кошель. Мне как-то сразу стало полегче.
— И всё? — Спросил я, глядя на шамана, чуть прищурив левый глаз.
Тот взмахнул рукой и у него на ладони, словно из воздуха, появился золотой хронометр, — швейцарские Брайтлинг из коллекции Нэвитаймер. Мой хронометр. Из той жизни. И никакого отношения к ботфортам и шпаге не имеющий.
Шаман протянул мне ладонь с часами, а потом сомкнул её и спросил.
— Что это, Пита?
— Амулет. Можно не видеть солнце и знать, что оно уже взошло.
Шаман вздрогнул.
— Ты живёшь там, где нет солнца?
— Бывает, что и нет.
Я протянул руку за часами. Шаман не очень охотно их отдал, а я расстегнул браслет и надел его на правую руку. Я вспомнил, что часы лежали в кошеле, а кошель висел у меня на шее и был заправлен за пазуху в район левой подмышки. Что я сейчас с ним и сделал: повесил на шею через плечо, завязал ремешок и спрятал под рубашкой.
Я начинал что-то вспоминать. Я вспомнил, что корабль, действительно был реальностью, как и мой груз на нём, а именно льняное и хлопковое тонкое полотно. И я, действительно был Пит, но не араби, а вроде как — ингл, и судно у нас было голландское.
Я помнил, что наша каракка, чтобы не встречаться с португальцами в Малакке, прошла проливом мимо Джакарты и всё было прекрасно, но вдруг налетевший встречный шквал встретил нас уже на подходе к островам Банда и меня, вероятно, выбросило за борт. Этот момент в моей памяти был стёрт. Как и многое другое. Особенно, как я выгреб на остров в ботфортах.
— Мне надо в Банданейро, — сказал я. — У меня там ткани. Тонкие и красивые. Вам всем хватит. Отдам в пол цены.
Шаман блеснул белыми зубами и что-то приказал на незнакомом мне наречии. Все мужчины племени радостно, и слегка приплясывая, побежали к морю готовить каноэ.
— Есть хочешь? — Спросил шаман и что-то сорвал с бечёвки, натянутой между опорных свай хижины и передал мне.
Ответить я не успел, поэтому взял нечто и понюхал. Лучше бы я этого не делал. Я думал, что это водоросли, а это оказалась вяленная рыба. На верёвках под хижинами висели и вялились маленькие скаты-манту.
Переборов первую реакцию организма, я начал рвать зубами мясо, которое постепенно принимало вполне съедобный вкус.
Со стороны берега что-то прокричали на том же наречии.
— Непонятные слова, — сказал я. — Что это?
— Так говорят наши люди, — шаман показал на себя. — Ты говоришь, как люди Махмуд Шаха.
Понял, подумал я, не дурак. Малайский — разговорный язык общения на Индонезийском архипелаге. Язык торговли. А индонезийский потом когда-нибудь станет литературным.
