Декламатор помнил пьесу наизусть. Когда-то читал вслух, репетировал перед мутным зеркалом. Подсказывая текст, умница-память скрывала все прочее — то, чего не было, не было, не было…
Не было!
Он не учил Шекспира по книге с пожелтевшими страницами, найденной в отцовской лавке. Не ездил вслед бродячей труппе по Южной Англии, желая увидеть, как играют Кин и Сиддонс. Не копил медяки на билет в «Друри Лейн». Это был кто-то другой, хотя его тоже звали Чарльзом Бейтсом.
Человек остановился у фонарного столба, шумно вздохнул, дернул себя за осточертевшую бакенбарду. Имя! Следовало поменять имя! Чарли Бейтс, ты должен был исчезнуть, уйти в лоно матери-Земли, чтоб и на Страшном суде не вспомнили. Глупец, ты пожалел имя — последнее, что оставалось. «Д-дверь!» — как говаривал сосед, дядюшка Бен, опасаясь даже в пылу пьяной ссоры поминать Того, Который на «Д».
Дверь! Дверь! Д-двер-рь!
О, не гневи меняИ новый грех не вешай мне на шею…
Не уследил! Позволил себе впервые за много недель заговорить настоящим голосом — голосом Чарльза Бейтса. Спохватился, прикусил язык, оглянулся. Пусто! Лишь Луна, вечный констебль над головой.
Губы больше не шевелились.
3О, не гневи меняИ новый грех не вешай мне на шею.Тебя люблю я больше, чем себя…
— Как он играл, Нэлл! Как играл! Обидно, право слово. Эдмунд Кин всего-то на пять лет меня старше, а уже актер!
— Ах, Чарли! О чем ты говоришь? Твой Кин — бродячий комедиант. Его труппу даже в Лондон не пускают, не то что в «Друри Лейн», на настоящую сцену! Истинный успех ни ему, ни Саре Сиддонс во сне не приснится. Кстати, она красивая? Эта твоя Сиддонс?
— Красивая?! Нэлл, красивее тебя нет никого на свете. Но она умеет играть. По-настоящему, понимаешь? Эти гусыни из «Друри Лейн» просто читают роль, фразу за фразой. Французская школа, «ха-ха» — три раза. А Сиддонс — каждый раз другая. Словно кожу меняет… Какая она Джульетта, а? Слышала бы ты, Нэлл!
Разбейся, сердце, и глаза, смежитесь.Прах, возвратись во прах, кляня судьбу.С Ромео лягу я в одном гробу…
— Глупый, глупый Чарли! Зачем тебе менять кожу? Ты у нас красавчик, а я — обычная девчонка из лавки. На тебя леди поглядывают, из карет ручки белые тянут. Не знаю, как в актеры, а в лакеи — из тех, что к леди поближе, — тебя возьмут без рекомендаций. Зато моего братца и на конюшню брать не хотят.
— О чем ты, Нэлл?! Мне сделаться лакеем? Торговать тряпьем, как отец? Актер — замечательная профессия! Актера видят тысячи людей, они его слушают, он им нужен…
— Чарли! Вот потому моя матушка и не хочет, чтобы я стала твоей женой. Актер — хуже бродяги. Его даже у церкви хоронить не станут. Не люби я тебя, мой глупенький Чарли, я бы сказала: уезжай из Англии, запишись в войска Веллингтона. Может, с Бони[3] тебе больше повезет?
— Я не уеду, Нэлл. Я буду жить в Англии, вместе с тобой. И я стану актером! Настоящим, как Эдмунд Кин.
Лондонский порт — не город, а целая страна. От стен седого Тауэра до свинцовых волн Английского канала. Любопытные могут нырнуть в архивную пыль — изучить пергаменты с королевскими печатями, написанные на скверной латыни. Особые законы, особые привилегии. Право быть повешенным на «добром витом шнуре с семью узлами» — пустяк, мелочь. Эй, ротозеи! — прокатитесь на ялике по красавице-Темзе, полюбуйтесь державой. Велика, обильна; что ни край — своя жизнь.
Где лучше, где хуже, а где — никак.
В Теддингтоне было «никак» в последнем градусе. Чарли понял это с детства. Отец просветил: «Дыра, сынок. Не Лондон, не деревня; не река и не море. Только и есть в дыре, что плотина…»
Теддингтонской плотиной любовались — по воскресеньям, после церковной службы, если погода позволяла. Больше смотреть было не на что. Доки — севернее, торговые пристани — южнее. В Теддингтоне селились неудачники. Моряки, у кого водились шиллинги, снимали жилье — отдохнуть, потоптать твердую землю. Год-другой — и снова в море. Молодежи тоже не сиделось. Уходили в плавание, соблазнялись монетой вербовщика и надевали красный мундир. Руки-ноги-голова в наличии? — значит, прочь из Теддингтона. Что здесь делать? На плотину смотреть? Держать лавку с колониальным товаром?
Барахлом торговать?
Родители Нэлл держали лавку. Отец Чарли, Николас Бейтс, избрал долю старьевщика. С первых дней мальчик слышал: «Старые вещи покупаем! Старые ве-е-ещи!..» Сперва торговали вразнос, потом сняли первый этаж дома, вывеску заказали: «Николас Бейтс. Зайдите — и обрящете!»
Заходили нечасто. Обретали еще реже.
Малыш Чарли не расстраивался. Можно было вволю разглядывать заморские диковинки, купленные отцом у матросов, — раковины, бусы, обломки копий из Полинезии, большой раскрашенный щит из Гвианы. Из родной старины Бейтсам доставалось главным образом тряпье и ерунда, вроде чугунных утюгов. Что интересного в утюге или, к примеру, в медной кастрюле?
Книги — это да. Отец их перепродавал на бумажную фабрику. Почти все были без обложек, без начала и конца. Иногда Бейтсу-младшему везло. Томик Шекспира 1753 года издания — целехонький, не считая масляных пятен, — стал его верным спутником.
Повзрослев, Чарли задумался над очевидной вещью. Лавка давала мало дохода, но семья — отец-мать и дети (трое, не считая тех, кого Бог прибрал во младенчестве) не голодали. Суп из бычьего хвоста, бобы с бараниной — каждый день. Отцу хватало даже на выпивку. В лавке у отца Нэлл дела шли немногим лучше, но и там сводили концы с концами.
Загадка решалась просто. Регулярно к старьевщику Бейтсу приезжали гости из близкого Лондона. Кто именно, Чарли не знал — гости были ночными, секретными. После них оставались тюки и узлы, которые отец прятал в задней комнате, запирая дверь на большой висячий замок. Вскоре новые гости — еще секретнее! — уносили груз в сторону Темзы.
Контрабандой в Теддингтоне не брезговал никто. Но Чарли вскоре стало казаться, что отец занят чем-то куда более скверным, нежели простая контрабанда. Слишком мерзко ухмылялись поздние визитеры. И отец боялся по-особенному, не так, как, скажем, их сосед, дядюшка Бен — рыжий мошенник, чьи роскошные бакенбарды знала вся таможня.
Дядюшке Бену все было нипочем:
«Не волнуйтесь, сэр! Д-дверь, в первый раз, что ли?»
Что такое Тайна, маленький Чарли понял рано. Тайна — дедушка и бабушка, родители отца; их нельзя поминать вслух. Тайна — причина, отчего Николас Бейтс выбрал долю старьевщика в теддингтонской «дыре». Вскоре у Бейтса-младшего появилась своя собственная Тайна. Да такая тяжеленная, что и с Нэлл поделиться нельзя — надорвется девчонка, не потянет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
