Он очень обижен, и от этого нам еще хуже.
— А ты, старик, ври, да не завирайся, — вдруг взрывается командир группы. В голосе его звенят слезы. — Мы ушли, чтобы народу настроение не портить и драку на улице не затевать. Сейчас тебе не двадцатый год. А что комсомольцы есть плохие, — передохнув, снова накидывается он на старика, — так это ты сам и виноват. Надо было лучше людей воспитывать.
Мужчина в сапогах удивленно смотрит на нас.
— Ясное дело, со мной воевать вы горазды, — говорит он неуверенно. — А я-таки людей воспитываю, у нас в колхозе комсомольцы — во! Не то что здесь, в городе.
Не попрощавшись, он резко сворачивает на другую улицу и уходит. Мы молча спешим к штабу за подкреплением.
— Им, комсомольцам времен гражданской войны, легче было, — нарушает тягостное молчание кто-то из ребят. — У них винтовки в руках были. Дали бы мне оружие, я бы один всю эту кодлу разогнал. Влепил бы кому следует.
— Вот и дурак, — неожиданно спокойно возражает ему другой член группы, приземистый широкоплечий паренек (я его знаю, он работает фрезеровщиком на заводе). — Потому тебе оружие и нельзя доверить. А будешь и дальше так думать, то и в опасный момент не доверят. Один дурак хулиганит, другой дурак в него стрелять будет? — Он усмехается. — Стрелять! Ишь ты, храбрец! А ты его словом убей. Правильно дед сказал, — заключает он, рассекая воздух крепкой ладонью, — кишка у нас тонка, слово использовать не умеем. А они, те, из двадцатых, умели. Учиться у них надо.
— Врет он, твой дед, — сердито, но уже сдержанно буркает воинственный «сторонник винтовки». — Впятером против тридцати — да они тебя и слушать не будут. Горлом возьмут.
На этом разговор прекращается.
Когда мы через некоторое время являемся, так сказать, в усиленном составе к кинотеатру, стиляг уж и след простыл.
— Ни одного, как назло, — от души возмущается недавний приверженец резких мер. — Мы бы им тут сразу разъяснили, кто они есть...
— Убивать бы их стал? — любопытствует командир группы. — Камнем по голове или как?
— Да брось ты, — обижается комсомолец, — я ведь тогда так сказал, сгоряча. — Нагнувшись, он поднимает с земли красную обертку от контрабандной жевательной резинки и, сердито глядя на нее, грозится: — Ну погодите, прохвосты, еще встретимся. Придется вам побеседовать с нами, придется.
Я слежу, как залог будущей горячей беседы — обертка от американского «чуингвама» — исчезает в его кармане, и улыбаюсь. Ничего, он, видно, толковый парень, только слишком горяч. Обломается. А душевный пыл — дело хорошее. Такого хватит надолго.
Выполняя свой план, я оставляю группу у кинотеатра и иду на другой участок. Что-то там? Идти довольно далеко. Район наш не маленький.
А может, он в чем-то был прав, этот вояка-комсомолец? Может быть, на обнаглевшего мещанина слова действуют только после резкого нажима — после штрафа, например, или крепкого кулака?
Я все больше и больше начинаю сомневаться, что был прав, когда увел группу от драки.
Раздосадованный, я подхожу к остановке и сажусь в трамвай. До того участка, на котором мне хочется быть, остановки три, а меня переполняет нетерпение. Скорей бы! Там ресторан и небольшая пивная. Я сам вмешаюсь, если группа будет рассусоливать. Сегодня как раз день получки, значит нетрезвые есть, значит есть нарушения порядка.
А с нетрезвыми какой разговор? Как же, убедишь их словом! Нет, мы их быстро скрутим.
Ну вот, следующая остановка моя. Сейчас я выйду и... Но выйти из трамвая мне не приходится. Сильно толкнув меня плечом, в вагон с передней площадки влезает пьяный. Он коренаст и широкоплеч. На русых волосах лихо заломлена старая, мятая кепка. Брюки еле держатся на ремне и сзади висят мешком.
Не обращая на меня внимания, пьяный останавливается в дверях, ведущих с площадки в вагон.
Секунду я еще думаю, выходить мне или посмотреть, как будет вести себя пьяный, и эта секунда решает дело. Вагон трогается. Я еду дальше.
Трудно сказать, почему этот пьяный поступил именно так, как он поступил. Конечно, мозг его был одурманен. Может быть, ему не понравились обращенные на него укоризненные взгляды пассажиров, может быть, еще что...
Слегка качнувшись, он направился к немолодому, очень полному человеку в шляпе, устало сидевшему в центре вагона.
— Шляпа, — сказал он, цепляясь за поручень и высоко поднимая белесые брови, — ну что ты, шляпа, на меня смотришь? Думаешь, я пьян? Ты сам пьян! Пьян! Я вот говорю, ты пьян!
Он повернулся вполоборота к выходу. Лицо его приняло выражение тупой настойчивости. Лишь светлые глаза озорно щурились. С минуту он думал.
— А раз ты пьян, — продолжал он снова, повертываясь к полному человеку и наклоняясь над ним, — то не отпирайся, не шельмуй незнакомых. Ишь ты, шляпа, буржуй! А ну дыхни!
В два прыжка я очутился около пьяницы.
«Повалить, связать, — мелькнула у меня мысль. — Если будет сопротивляться — ударю. Так ударю...»
И тут произошло то, чего я меньше всего ожидал. Пожилой человек, сняв шляпу, обнажил лысую голову. От виска до затылка ее пересекал широкий узловатый шрам.
— Вот смотри, — сказал он, легко трогая шрам пальцем, — видишь? Я получил его под Кенигсбергом. Там же, где ты получил орден и медаль. Ты ведь воевал под Кенигсбергом, алкоголик?
Сжимая кулаки, я сразу не сообразил, что произошло с пьяным. Мгновенно, как от удара, он вздернул вверх голову. Рука его сжала поручень так, что побелела, затем обмякла.
— Ты, ты, не трогай, — угрожающе произнес он, неожиданно пряча глаза и глядя куда-то в окно, — ты мою солдатскую славу не трогай, я, знаешь...
— Позоришь себя, — тихо ответил полный. — Иди-ка домой, нельзя тебе пить водку, фронтовик.
Ни слова не говоря, пьяный круто повернулся и быстро пошел к выходу. Лицо его болезненно морщилось. Походка стала трезвее.
Я сел рядом с толстым пассажиром.
— Еще бы минута, и я бы его ударил, — признался я, переводя дух. — Вот наглец!
Мужчина, надев шляпу, нехотя улыбнулся.
— Зачем его бить, — вполголоса ответил он, поворачивая ко мне свое массивное тело. — Ему сказать надо, он и поймет. Он же все-таки человек, не враг. Только одурел от водки.
Неожиданно лицо толстяка стало суровым.
— А вот на производстве, в цехе, когда протрезвится, ему нужно так шею намылить, чтобы всю жизнь помнил. А бить что пьяного, что больного — бесчестно.
— Как вы узнали, что он воевал под Кенигсбергом? — полюбопытствовал я, невольно краснея от его слов. — Вы знаете его или так, Шерлок Холмс? Здорово его ваши слова отрезвили!
— Ленточки ордена и медали у него на груди, — ответил мой собеседник. — Медаль за Кенигсберг. У меня такая же. Разве тут нужно быть сыщиком?
Проехав еще несколько остановок, я дождался, когда толстяк вышел из вагона, и шагнул за ним.
— Извините, вы коммунист? — спросил я, когда он, пыхтя, пошел к тротуару.
— Я коммунист, — ответил он, не удивившись моему вопросу, — а ты комсомолец, верно? Я угадал?
Только через некоторое время я осознал, что у меня нет на груди комсомольского значка. Нарочно снял, идя в рейд, чтобы не бросаться в глаза хулиганам.
Нет, у этого человека положительно если не задатки детектива, то, во всяком случае, завидная наблюдательность. Подумав, я решительно вынул комсомольский значок из кармана и прикрепил его снова к рубашке.
Потрогав комсомольский значок и удостоверившись, что он приколот надежно, я вытащил из кармана записную книжку — час назад я попросил Иванова презентовать ее для дел патруля. Там уже было записано:
«1. Болтова выбрали моим заместителем, узнать его поближе».
Помусолив карандаш, я добавил:
«2. Поискать литературу по истории комсомола, подготовить и сделать для ребят доклад о комсомольских традициях и случаях из жизни комсомола первых лет советской власти. Традиции и интересные случаи мне сейчас необходимы, они сколачивают коллектив. 3. Подумать: может быть, нужно в дальнейшем посылать патрульные группы в трамваи».
Уже совсем стемнело, когда я, наконец, пришел в штаб. Мне удалось обойти почти все участки патрульных групп, и хотя я многое увидел, в голове моей был полный хаос, а устал я так, что не чувствовал под собой ног. Вероятно, только усталостью и можно объяснить мое дальнейшее, до сих пор непонятное мне самому поведение в тот вечер.
В штабе, когда я в нем появился, царил беспорядок: шум, гам, гомон двух-трех десятков спорящих между собой людей превратили штаб в какой-то азиатский базар. Из-за этого крика и сутолоки совершенно невозможно было понять, кто задержанный, кто член патруля и что они друг другу доказывают. В комнату все время заходили и выходили из нее без чьего-либо разрешения всякие люди.
Болтов, забившись в угол, разговаривал за одним из столов с какими-то подозрительного вида парнями.
— Ну, идите быстро, — сказал он им при моем появлении, — я вас отпускаю.
