Аллахверди, напрягаясь, вспоминал их ссоры в детстве, их походы в школу, всякие смешные случаи и никак не мог поверить, что эта девушка перед его глазами та Садаф, которой он мог сказать в любое время что угодно и даже приказать.
А потом у Аллахверди мелькнула мысль, от которой он стал сам не свой: ему вдруг показалось, что то письмо, что лежит у него в нижнем ящике шкафа, не Садаф писала; это не Садаф, смущаясь, протягивала ему это письмо, а совсем другая девушка, из другого класса. Сейчас Аллахверди уже ни за что бы не поверил, что именно слезинка размыла синие буквы в письме.
Аллахверди с трудом отвел взгляд от Садаф, хотел было прислушаться к теореме, которую объясняла Гюльсум-муэллима, но ничего из этого не вышло, и, он снова уставился на Садаф и только теперь понял, что и Садаф смотрит на него, и тогда он оторвался от созерцания смуглого лица девушки и устремил глаза на черную доску, исписанную формулами.
Аллахверди смотрел на формулы, выведенные на доске учительницей, слушал, что она говорила, и всем своим существом ощущал на себе взгляды Садаф. Наконец, не выдержав, он посмотрел на девушку, и теперь уже она отвела от Аллахверди глаза на доску.
Аллахверди чувствовал, как пылает его лицо.
Наступила перемена, и на перемене снова все собрались вокруг Садаф, и Садаф снова принялась рассказывать. За всю жизнь никогда не повторяла она столько раз примерно одно и то же, и никогда еще не выслушивали ее с таким восторгом.
Так одна за другой прошли перемены, прошли уроки.
Снова начало моросить, потом дождик вроде кончился, потом снова заморосило, и весь день Аллахверди не находил себе места. Вернувшись из школы, Аллахверди целый вечер просидел в комнате, не выходя во двор.
У Гашама-киши было дело в райцентре, и он уехал туда на сером жеребце.
Айна-арвад перебирала на балконе фасоль.
Аллахверди же смотрел в окно на серую осень. Склон горы, видимый из окна, сплошь порос айвой и на каждом айвовом дереве сидела стая скворцов. Они кричали на разные голоса, и непонятно было, то ли приветствуют они эту серую осень, то ли осуждают.
Внизу, на косогоре, стоял дом Салмана-киши, и вдруг Аллахверди разозлился на старика. Ни с того ни с сего. А потом вдруг забыл о нем.
Аллахверди не мог ни читать, ни готовить уроки, не хотелось ему и выйти погулять по селу. Он как бы наблюдал себя со стороны, и ему казалось, что он уже больше не прежний Аллахверди. Почему ему так казалось, почему так думалось? - в этом он не отдавал себе отчета. Было совершенно ясно, что его зовут, как и прежде, Аллахверди и это его голова, и руки, и ноги, только вот было непонятно, отчего же с тем же именем, головой, руками и ногами он уже не прежний Аллахверди.
Он отвел взгляд от серой осени и встал с тахты, подошел к маленькому шкафчику, вытащил нижний ящик и достал из кучи бумаг письмо Садаф, однако не раскрыл его и не прочитал, потому что внезапно обнаружил, что все написанное на вчетверо сложенном листке он знает наизусть.
Аллахверди даже и не подозревал, что он так заучил это письмо.
Когда ночью Аллахверди ложился в постель, ему казалось, что он не уснет до утра, но заснул Аллахверди, заснул и впервые увидел цветной сон.
Рассвет только начинался.
Было столько красок, Аллахверди в жизни не видел таких сочетаний голубая, оранжевая, светло-зеленая...
И что самое странное, эти краски еще и серебрились, сверкали.
И Аллахверди был среди этих красок.
Они словно окутывали всего Аллахверди, словно текли по его телу.
Аллахверди знал, что это сон, и еще он знал, что это сон Садаф.
Самой Садаф не было, но Аллахверди знал, что эти краски - ради Садаф, а может быть даже, все эти краски и есть сама Садаф.
И снова послышался голос Гашама-киши:
- Эй, Аллахверди, уже полдень на дворе, вставай!
Аллахверди хотя и видел сон, но будто предчувствовал, что вот сейчас раздастся этот голос, и боялся, боялся, что краски вдруг исчезнут - голубая, оранжевая, светло-зеленая...
- Эй, Аллахверди!
Аллахверди открыл глаза, и на несколько мгновений эти краски заполнили всю комнату, но они уже не искрились, а потом все разом исчезли.
- Ну где ты там?
- Встаю!..
Когда Аллахверди спустился во двор, Айна-арвад доила корову. Корова опять стояла под балконом, потому что снова шел мелкий дождь.
Моросило, но эта сырость вовсе не раздражала Аллахверди, когда он выводил из хлева серого жеребца. Гашам-киши удивленно посмотрел на сына - у вечно заспанного, обычно угрюмого с утра Аллахверди сейчас было явно хорошее настроение.
Гнедая кобыла Медика опять пила воду из арыка, а пегий жеребенок пил рядом с ней.
- Чего ты вчера в кино не пришел? - спросил Ме-лик, зевая.
Только сейчас Аллахверди припомнил, что Джафар вчера должен был показывать кино, а он почему-то совсем эабыл об этом и не пошел в клуб. Аллахверди нисколько не расстроился из-за своей забывчивости, потому что, кроме этой серой измороси, окутавшей все вокруг, у Аллахверди был свой мир, и этот мир был такой необыкновенный, там искрились краски - голубая, оранжевая, светло-зеленая...
Когда Аллахверди прискакал на сером жеребце обратно во двор, Гашам-киши снова удивленно посмотрел на сына и на этот раз решил, что в жизни Аллахверди что-то произошло, что-то такое случилось, Гашам-киши ясно это почувствовал.
Аллахверди, конечно, понятия не имел, о чем думает отец, он вывел корову со двора и погнал в стадо.
Аллахверди шагал по проселочной дороге вниз и вопреки обыкновению что-то насвистывал, какую-то мелодию, которая, по-видимому, звучала в нем с самого утра.
Позади раздался кашель, и Аллахверди, обернувшись, увидел, что это Салман-киши, дымя трубкой, гонит своего буйвола.
Салман-киши как будто ждал того момента, когда Аллахверди обернется.
- Ну и погода! - громко сказал он. - Из-за этой проклятой погоды, - тут Салман-киши хлопнул себя мокрой ладонью по шее и выдохнул теплый клуб дыма, Надир собрался и уехал!
Аллахверди замер с широко открытыми глазами. А потом будто со стороны услышал свой тихий голос:
- А кино он снимать не будет?
- Ты что, не понимаешь или притворяешься? В такую погоду разве можно кино снимать? - Салман-киши махнул рукой и прибавил важно: - Надир поедет в другой район. Говорит: "Не могу же я здесь сидеть целый месяц, ждать, когда солнце выйдет..."
Аллахверди не спросил у старика: "А Садаф?" Аллахверди ничего не спросил, все и так было ясно: этой дождливой осенью вырастет отличная трава на корм скоту, но Садаф уже не будет сниматься в кино, не пойдет она от родника с кувшином на плече.
Аллахверди увидел Садаф, ее поникшую голову, ее грустное лицо, она совсем растерялась, Садаф, и Аллахверди с трудом удержался от того, чтобы не нагрубить Салману-киши прямо в лицо, чтобы не обругать его гостя. Аллахверди понимал, надо что-то сказать Садаф, надо обязательно утешить ее, но сделать это будет очень трудно. Очень трудно потому, что Аллахверди теперь ужасно стеснялся Садаф.
А что, если ей письмо написать, и хорошо бы в этом письме было что-то от того цветного сна? Только где он возьмет такие искрящиеся краски - голубую, оранжевую, светло-зеленую?.. Да и хватит ли храбрости отдать Садаф это письмо?
Потом он подумал, что напишет Садаф из Баку, когда поступит там в институт, но сразу понял, что поехать в Баку будет теперь очень трудно, очень тяжело это будет, потому что Садаф останется здесь.
