Я чувствую, как Россия уже преодолела смерть. Действительно — смертию смерть поправ. Если есть в истории Разум, а я верю, что он есть, то все происшедшее в России совершено для спасения мира от безумия сознания смерти…»
Эти размышления предшествовали принятию главного решения в его жизни — решения вернуться на Родину. Непосредственно с этим был связан научно-фантастический роман «Аэлита», над которым Толстой работал в Германии, в местечке Миздрой, на берегу Балтийского моря у Геринсдорфа, где в то же время жил Максим Горький.
На застекленной веранде он читал близким готовые главы романа и жаловался жене, что ему не хватает стрекотанья сверчка, вспоминал российскую глубинку, бревенчатую избушку на Оке, где когда-то так хорошо работалось. Потом выходил в сад, искал на небе Марс, думал о рисунках Ловелла и Скиапарелли, о белых полярных шапках планеты и загадочных каналах.
В тоске героя романа Лося, беглеца, разуверившегося человека, нетрудно угадать косвенное отражение настроений самого Толстого.
Еще осенью 1921 года Толстой переехал в Берлин и вошел в сменовеховскую группу, редактировал литературное приложение к газете «Накануне», в котором печатались и не эмигранты — Горький, Федин, Есенин, Катаев, Булгаков, Пильняк, Зощенко…
Как и большая часть творцов, оказавшихся в эмиграции, Толстой мучился оторванностью от истоков родного слова, думал о том, куда идти, чем жить. Одними лишь воспоминаниями? Или жизнью русского народа, в невиданном эксперименте ломавшего уклад прежнего существования? Он вчитывался в строки редакционной статьи новой эмигрантской газеты «Накануне» 26 марта 1922 года:
«Мы не согласны, что прошлое мертво. И вместе с тем не верим, что достаточно лишь загореться великим идеалом, чтобы тотчас вполне достичь его. Мы знаем: между завтра и вчера стоит еще сегодня, а у него свои требования, своя правда. Оно — примирение между прошлым и будущим. Оно — мост от прошлого к будущему…»
Он верил вместе с автором статьи в то, что происходящее в России лишь канун новой исторической эры, канун торжества социальной справедливости и прочного мира. Вокруг Толстого сразу образовался вакуум. «Бывшие друзья надели по мне траур», — вспоминал он впоследствии. От имени белоэмиграции «дедушка русской революции» эсер Н. В. Чайковский потребовал объяснений новой позиции А. Н. Толстого, рассматривая ее как переход на сторону «самозваной власти» в России.
14 апреля 1922 года Толстой опубликовал в газете «Открытое письмо Н. В. Чайковскому». Да, он примкнул к газете «Накануне» потому, что «она ставит себе целью — укрепление русской государственности, восстановление в разоренной России хозяйственной жизни и утверждение великодержавности России». Нет другой силы, кроме большевистского правительства, которая оградила бы страну от возможного порабощения и разграбления ее другими странами. Да, он «проделал весь скорбный путь хождения по мукам».
«Я ненавидел большевиков физически. Я считал их разорителями русского государства, причиной всех бед. В эти годы погибли два моих родных брата, один зарублен, другой умер от ран, расстреляны двое моих дядей, восемь человек моих родных умерло от голода и болезней. Я сам с семьей страдал ужасно. Мае было за что ненавидеть».
Но… кто же виноват во всем этом? «Все, мы, все, скопом, соборно виноваты во всем совершившемся». И пришло время забыть обиды, обогащать русскую жизнь, извлечь из революции все доброе и справедливое, утвердить это добро, уничтожить все злое и несправедливое…
Голос Толстого был услышан в России. Он первый и пока единственный из больших русских писателей высказался в таком духе 25 апреля 1922 года газета «Известия» опубликовала письмо Чайковского и ответ Толстого с комментариями, в которых, среди прочего, говорилось, что это выступление «русская литература не забудет, как не забыла письма Чаадаева и письма Белинского к Гоголю».
Референт В. И. Ленина и редактор советского журнала «Красная новь» А. К. Воровский вступил в переписку с Толстым уже в мае 1922 г, И тогда же Толстого ввели в бюро создававшейся в России профессиональной организации писателей.
Эмигрантский Союз русских писателей и журналистов исключил А. Н. Толстого из своих рядов. Правда, против этого голосовал Куприн, а Бунин воздержался, но и они подписали письмо, морально осуждающее Толстого.
Было бы опрометчивым рассматривать путь Толстого в Россию прямым и безоговорочным. Он присматривался к возникавшей там литературе, старался разглядеть таланты, порожденные революцией, но не отринувшие ценностей великой русской культуры. И он же испуганно читал лихие фельетоны, громившие «вшивую, безграмотную, уродливую» Русь, старательно не замечавшие в ее прошлом ничего светлого…
Казалось бы, какое отношение все это имеет к научной фантастике Толстого? Самое прямое. Это политический фон, на котором писалась «Аэлита».
Любопытно сразу же отметить одно обстоятельство. Толстой покинул Россию в 1919 году. Начинается же «Аэлита» 14 августа 192… года. Чутьем художника он угадывает частности не виденной еще им обстановки, рисует удивительно верный характер Гусева, истинно русского человека, прошедшего огонь гражданской войны, верующего в непогрешимость революции и как бы остановленного в яростной атаке приказом залечь и окопаться.
«…не могу сидеть на месте: сосет. Отравлено во мне все. Отпрошусь в командировку или так убегу… Четыре республики учредил, — и городов-то этих сейчас не запомню. Один раз собрал сотни три ребят, — отправились Индию освобождать. Но сбились в горах, попали в метель, под отвалы, побили лошадей. Вернулось нас оттуда немного. У Махно был два месяца, погулять захотелось… ну, с бандитами не ужился. Ушел в Красную Армию. Поляков гнал от Киева, — тут уж я был в коннице Буденного: «Даешь Варшаву!» В последний раз был ранен, когда брали Перекоп. Выписался — куда деваться?.. В деревню ехать — отец с матерью померли, братья убиты, земля заброшена. В городе делать нечего. Войны сейчас нет, — не предвидится… Я вам на Марсе пригожусь».
Из этой крохотной энциклопедии гражданской войны вырастет впоследствии многое в творчестве Алексея Толстого, но в хвастливом, лихом, не связанном интеллигентскими комплексами Гусеве уже видны сила и буйная неуемность, давшие победу революции и предрекавшие, как теперь видно, новые характеры в русской советской литературе.
И тут же Толстой не преминул пустить шпильку в адрес Запада, недоумевающего по поводу русского характера, вложив ее в выдержку из статьи американского журналиста Скайльса, который писал об «искорке в русских глазах»: «…Отсутствие в их глазах определенности, то насмешливость, то бездумная решительность, и, наконец, непонятное выражение превосходства — крайне болезненно действуют на европейского человека».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
