— Ни золота, ни серебра! — прохрипел Джерри Блейк. — Только в буфете валяются один лев и двадцать стотинок плюс записка о том, что они предназначены для покупки хлеба и макарон. Не густо… А я, мой дорогой юный друг, работаю крупно, с художественным размахом! Как в лучших домах Филадельфии, Нью-Йорка, Чикаго… Чтобы потом не сомневаться, за что сидишь…
Из соседней комнаты донесся наигранный голос артиста:
— Мерзавец! О, исчадие гадюк!Ужель ты здесь, покинув теплый юг,Где море так блистательно и тихо,Пересекаешь Хемус, о Никифор!
Человек в маске резко согнулся вдвое и мгновенно сунул руку во внутренний карман пиджака. Я сразу догадался: там Джерри Блейк держит свой пистолет!
— Кто там рычит, как лев? — спросил бандит.
— Кавхан Бегул, — учтиво поставил я его в известность.
— Слушай, пацан, лучше надо мной не издевайся, иначе твоя бедная мама напрасно ждет сына домой. Говори сразу, кто в соседней комнате?
— Трифон Манолов. Артист. Он дядя моей одноклассницы Калинки Стояновой. Сейчас ему приходится репетировать какую-то пьесу из староболгарских времен, когда византийский император Никифор…
— Хватит, — уже куда более спокойно махнул перчаткой Джерри Блейк. — Староболгарские времена меня интересуют менее всего… А этот артист, он что — талантливый?
Я ответил прямо:
— Нет. Насквозь бездарный, скучный. Мой отец считает, что настоящий артист должен играть так, чтобы все забывали, кто перед ними на самом деле. Зрителям должно казаться, что перед ними настоящий граф или настоящий огородник, а не какой-нибудь, пусть даже самый знаменитый артист.
Замаскированный нетерпеливо щелкнул черными перчаточными пальцами:
— Возможно, твой предок прав, но меня это не интересует.
Он поставил ногу на стул: шнурки на его ботинке развязались и надо было завязать. Я моментально сфотографировал в своей памяти этот старый, пыльный ботинок: коричневый, с круглым носком, увенчанным глубокой царапиной, напоминающей по форме большую букву «Т». Никакая вакса не могла бы скрыть этот отчетливый след, да к тому же ботинок вряд ли когда-либо имел дело с ваксой.
В другой комнате опять завелся дядя Калинки:
Вот конский храп и дробный гром копыт,Вот в седлах наше воинство сидитПод звездной предрассветной синевой…О Тангра, нас веди в священный бой!
— С каким удовольствием я спровадил бы этого крикуна в мир иной, к его староболгарскому богу! — сказал Джерри Блейк, искривив страшной гримасой все, что виделось из-под маски, да, наверное, и все остальное. — Жаль только, что до Тантры далеко, а до милиции не очень… Слушай, а ты не стал бы моим помощником? Гарантированный оклад в размере одной десятой всей добычи. При этом никаких удержаний налогов и комиссионного сбора…
— Что-о? — изумился я.
Джерри Блейк истолковал мое изумление очень превратно. Он подумал, что я с ним торгуюсь.
— Тогда ноль целых две десятых от добычи! — пообещал мой предприимчивый собеседник.
Я опять отказался, но достаточно хитро и дипломатично:
— Вряд ли у меня найдется свободное время для такого сотрудничества, сэр! У меня собственные планы, к тому же еще я занят учебой в школе. Кстати, почему бы и вам не заняться повышением общеобразовательного уровня в системе народного просвещения Болгарии? Возросла бы ваша грамотность и соответственно уменьшились бы шансы быть пойманным с поличным…
Грабитель понял, что мой дух тверд, как броня танка. Он печально заключил:
— Ясно! Ты еще просто молокосос, не понимающий своих интересов и возможностей.
Вдруг он зверски вскрикнул и приказал мне встать коленями на стул, поднять вверх руки и…
— И не шевелись, пока не досчитаешь до трехсот, не то я тебе наглядно продемонстрирую, как поступают с такими просветителями американские гангстеры!
— Раз, два, три, четыре… — начал я выполнять приказ.
— Продолжай в том же духе! — зловеще поощрил меня Джерри Блейк.
После этих слов он через окно прыгнул в сад и помахал мне рукой на прощание:
— Если скажешь обо мне хоть слово, весь твой класс будет рад, что не оказался на твоем месте!
— 29, 30, 31… — проглотил я.
Джерри Блейк исчез.
Только шарики айвы продолжали глазеть на меня.
А в соседней комнате кандидат в великие артисты упорно продолжал свое гиблое дело:
Могуществен наш Крум, великий хан!Презренного врага он не боится,Дерзнувшего свершить коварный план —Переступить болгарские границы,Главу от царства нашего отсечь…О Тангра, дай нам огненный свой меч!
Эх, был бы там настоящий Бегул! Этот староболгарский кавхан задал бы перцу нашему поддельному американцу. Он разрубил бы его своим мечом, как недозрелую айву… 61, 62, 63…
Глава III. Беспокойный вечер
До этого на колени я был поставлен один раз — в наказание за то, что запустил мокрую ложку в черешневое варенье бабушки Марии. Варенье засахарилось, бабушка осрамилась на весь квартал, и возмездие не заставило себя долго ждать. Но тогда я умел выразительно плакать. Сердца всех взрослых были глубоко тронуты, и судимость мою сразу сняли.
Здесь, у Калинки, положение было похуже. Возраст уже не позволял мне раскисать, а назначенные Джерри Блейком триста секунд надо было выстоять на коленях! Конечно, я мог бы на пару десятков перескочить в счете, но стоит ли?
А что если этот самый Джерри Блейк остался под окном послушать мой счет? Такой много не возьмет, чтобы прицелиться в мою молодую грудь и… Значит, мне следовало быть не только храбрым, но и осмотрительным. Как говорит мой дедушка Санди, живая лисица стоит больше, чем мертвый лев.
Внезапно остро задребезжал звонок над входной дверью.
— 274, — отчеканил я с присущим мне хладнокровием.
Звонок повторился.
— 275, 276…
Открылась дверь соседней комнаты. На пороге стоял дядя.
— Разве никого нет? — спросил он у потолка.
— 277, 278… — спокойно продолжал я.
Дядя сделал довольно глупую физиономию и зашлепал тапочками к входной двери.
— Я забыла свой ключ, — донесся издалека голос Калинки. — Прошу прощения…
Послышалось тяжкое пыхтение Крума. В редкие минуты усталости он пыхтит, как паровоз.
Секунду спустя они также были удивлены моей не совсем обычной позой. Уже три человека с интересом слушали трехзначные числа, которые я выговаривал с неубывающим усердием.
— Саша — йог! — объяснил мой друг окружающим, пытаясь рассеять их недоумение. — Не трогайте его: когда он в трансе, то от малейшего прикосновения может покалечиться. Правда, Саша?
— Триста! — ответил я с нескрываемым облегчением.
Потом, опустив руки, я сел на стул, как это делают воспитанные молодые люди в гостях у одноклассниц, и с большой радостью почувствовал, что кровь снова прилила к онемевшим локтям и коленям.
— Ну и шуточки у вас! — весело сказала Калинка и раскрыла коробку шоколадных конфет. — Угощайтесь.
Крум взял две конфеты, а я — ни одной, сославшись на больной зуб. Потом выпили воду: Крум — два стакана, а я — три. После пережитого волнения вода подействовала на меня умиротворяюще.
— С вами, юными, очень приятно, — молвил, наконец, бесталанный артист Трифон Манолов, — но мне, увы, придется вас покинуть. Меня ждет кавхан Бегул!
Он скрылся за своей дверью, и скоро оттуда опять загремели воинственные вирши.
Крум и я двинулись в путь тоже. Калинка проводила нас до ворот. Она продолжала смотреть на меня с большим интересом. А я на нее вообще не взглянул. Только пообещал когда-нибудь навестить ее снова, и мы ушли.
— Великолепный номер! — похвалил меня Крум, запихивая в рот одну из конфет, покоившихся в его вместительной ладони. — Лично я не досчитал бы так и до половины. Завтра же разрекламирую тебя всему классу…
— Никому ни слова! — ощетинился я.
— Ладно, ладно! — струхнул Крум и, на всякий случай, отклонился от меня на расстояние одной руки. — Если ты такой скромный, то я буду молчать.
Возле городской бани я еще попил воды из фонтанчика. Крум тоже сделал несколько глотков, потому что объелся конфетами.
— Вот мы и выполнили свой долг! — сказал он, огибая выбоину в тротуаре. — Неплохо сейчас пойти домой. Может быть, авоська уже найдена, и все давно ждут меня, чтобы послать в магазин.
Я согласился. Мне, признаться, тоже хотелось чем-нибудь помочь у себя дома и этим доказать, что я не такой уж плохой сын.
— До свиданья, Крум.
— До свиданья, Саша! Если останется время, то зайду к Васко, Жоре и Стефану. Когда скажу им, что они прикреплены к Калинке Стояновой, они помрут от радости!
