Читаем без скачивания Я - Мышиный король - Андрей Столяров

- На-ка вот, стаканчик, согрейся...

Звякнуло стекло, по-видимому, задетое обо что-то.

- Мальвиночка...

- Козлы вы все! - звучно сказала Мальвина, с грохотом вываливая на стол охапку свечек. - Чурки! Педвузники долбанные! Послали, понимаешь, одинокую женщину. Там - темно, паутина, я, вон, синяки себе какие наколотила...

Она коротко выдохнула, наверное, перед тем, как выпить.

- Так зажгла бы свет, - сумрачно произнес Ценципер. Тоже - конспираторы хреновы. Ерунда! Кто за нами вообще будет следить?

- А то не знаешь - кто? - спросила Мальвина.

- Не знаю, - помолчав, ответил Ценципер.

- Дружки твои, вот - кто...

- Какие еще дружки?

Мальвина выпила.

- А те самые, с которыми ты каждое воскресенье пьянствуешь. Из казарм, из Квадратного дома... Что ты уставился на меня? Скажешь, неправда?..

- Неправда.

- А если неправда, то почему у тебя тогда - кровь под ногтями?

Ценципер вдруг - засопел.

Но немедленно первый, высокий, голос, как я с ужасом догадался, принадлежавший Директору, очень важно, пресекая любые возражения, произнес:

- На моем объекте попрошу - без политики! Уважаемая Мальвина Ивановна - делаю вам замечание!

- А что такого? - заносчиво спросила Мальвина.

- А такого - что я объявляю вам строгий выговор...

- Выговор?

- Выговор!

- Ну и пошел ты в задницу со своим выговором! - сказала Мальвина.

Воцарилась тяжелая пауза.

Со своего места в углу темной ниши я видел лишь часть стола, уставленного бутылками и стаканами, Вероятно, посередине его поднимал витые рога начищенный медный подсвечник: яркие мотыльки огня множественно отражались в посуде, а под подсвечником имела место большая хрустальная пепельница, наполненная хабариками, и к этой пепельнице время от времени протягивалась толстая, как у мясника, ручища, поросшая волосами и, вытягивая из развала бычок подлиннее, резко щелкала по нему, чтобы стряхнуть легкий пепел, а затем - уносила его в невидимое для меня пространство.

Как я понимал, рука принадлежала Ценциперу.

Значит, он находился сейчас в левой половине учительской.

И там же, слева, если судить по голосу, пребывало тощее, как у червяка, бескостное туловище Дуремара.

Сам он мне виден не был, потому что его заслоняла фигура стоящей и чуть покачивающейся взад и вперед Мальвины, но, если приглядеться, как следует, то можно было заметить под крышкой стола круглые, как две швабры, расставленные голые ноги, на которых сползшие растянутые носки образовывали матерчатую гармошку.

Ноги из-за этого казались как бы перебинтованными.

А напротив раскинувшегося таким образом Дуремара, чрезвычайно вольготно, если опять же судить по голосу, располагался Директор.

И самое неприятное для меня заключалось в том, что располагался он именно напротив него. Дверь учительской после прихода Мальвины оставалась распахнутой, сноп желточного света, который заметно усилился, образовывал на полу широкий тревожный прямоугольник, чтобы выбраться из моей части ниши, необходимо было его пересечь, а тогда бы Директор непременно меня увидел.

То есть, я оказался как бы в ловушке.

Можно было, конечно, сломя голову, броситься по темному коридору, манящему пустотой, можно было стремглав скатиться по лестнице к притихшему вестибюлю, можно было помчаться по улице, уповая на то, что гнаться за мною они не будут - я уже почти набрался смелости сделать это, я уже задержал дыхание и напрягся - но буквально в то самое решающее мгновение, когда тело мое, заныв всеми мускулами, готово было сработать, абсолютно бесшумно ступая мохнатыми лапами, вышел откуда-то из темноты черный растрепанный Абракадабр и, уставившись на меня глазами, как два янтаря, недвусмысленно остановился прямо посередине прохода.

Верхняя губа у него поднялась, обнажая клыки, а короткий обрубленный хвост резко дернулся, выдавая внутреннюю готовность.

Положение мое сразу ухудшилось.

Правда, с Абракадабром меня связывали вполне приятельские отношения, потому что я иногда таскал ему кости, остающиеся от обеда, но сейчас он об этом явно не помнил: чуть присел, поджав толстый зад, и издал еле слышимое, но явственное рычание.

Я оцепенел.

К счастью, пауза в учительской на этот момент уже завершилась, очень нудный, обиженный голос Дуремара чуть ли не со слезами тянул:

- А почему ты?.. Мы же договаривались, что сейчас - моя очередь...

- Перебьешься! - невежливо отвечал ему, как будто сквозь вату, Директор.

- Как так - перебьешься? Это несправедливо... - тянул свое Дуремар.

- Надоел. Отстань!.. - еще более неразборчиво цыкал Директор.

- Ну, Мальвиночка, ну ты хоть ему скажи, что - это несправедливо...

- Ой, да ну тебя к черту, козел безрогий!..

И одновременно раздавались мягкие ритмические пошлепывания, будто сталкивались друг с другом резиновые подушки, частое, как при астме, попыхивание, причем, пыхтел, по-моему, тоже Директор, - странное какое-то перетоптывание, длинный скрип мебели, точно ее расшатывали, и грудные, наверное, сдерживаемые изо всех сил постанывания Мальвины.

Возникало такое ощущение, что у нее - вдруг разболелись разом все зубы.

Я, однако, догадывался, то это - не зубы.

Меня бросило в жар.

А без усилий перекрывая и скрипение, и пошлепывание, точно боевая труба, возносился охрипший, налитый ненавистью голос Ценципера:

- Господа гвардейцы!.. - выкрикивал он. - Смирна-а-а! Перед нами поставлена очередная задача!.. Для спасения Отечества!.. На одоление супостатов!.. Левое плечо вперед! Шаго-ом... марш!..

При этом Ценципер бухал кулаком по столу - так, что, как живая, подпрыгивала посуда.

Во всяком случае, один стакан покатился.

- Уймись!.. - на секунду прерывая постанывания, сказала Мальвина.

- Гвардейцы!.. Вперед!..

- Уймись!..

- Мальвиночка, это несправедливо!..

В общем, продолжалась такая разноголосица, по-видимому, секунд десять или пятнадцать, время для меня тянулось невыносимо, а затем Директор, вдруг как-то крякнувший и облегченно вздохнувший, неожиданно произнес очень ясным, красивым, ораторским голосом:

- Па-а-апрошу минутку внимания... Дорогие друзья!..

- Господи боже ты мой!.. - сейчас же обреченно сказала Мальвина.

- Извините, Мальвина Ивановна, но к вам это тоже относится...

- Издевательство!..

- Я прошу вас, Мальчина Ивановна!..

- Мы же не на собрании!..

Судя по мелькнувшим рукам, Мальвина схватилась за голову. Поразительное отчаяние прозвучало в ее словах. Тут же к ней подскочил Дуремар, и, по-видимому, нежно обнял, приговаривая:

- Мальвиночка, радость моя!..

- Пошел ты к черту!..

- А вот - не пойду, не пойду...

- Да отвяжись ты!..