Читаем без скачивания Пьеса для обреченных - Вера Русанова

Я не знала, кто моя соперница, но мечтала отмотать время назад и волшебным образом устроить так, чтобы Пашков сделал свою охотничью стойку на кого-нибудь из постоянных клиенток казино, женщину сильную, независимую, богатую. При одном условии — клиентка эта непременно должна была оказаться моей хорошей знакомой. Заметив кобелиный интерес Сергея Геннадьевича, я тихонько подхожу к ней и шепчу на ушко: «Отомсти за меня, пожалуйста!» Женщина кивает, бриллиантовая серьга в ее ухе загадочно мерцает. Я снова скрываюсь за какой-нибудь бархатной портьерой, а моя знакомая благосклонно улыбается Пашкову, уже пускающему сладкие слюнки. Они беседуют, пьют вино, вместе ставят на какую-нибудь цифру. Причем ладонь его как бы случайно накрывает ее руку.

Потом они едут к ней домой. Черный «мере» въезжает в ворота особняка, Сергей Геннадьевич помогает даме выйти, она роется в кошельке и протягивает ему пару зеленых бумажек. Охранники ехидно усмехаются.

«Что это?» — растерянно вопрошает изумленный Пашков. «Ваш гонорар, — невозмутимо отвечает дама. — Или, если хотите, спонсорская помощь. Вы ведь, как я понимаю, альфонс? Пользоваться вашими услугами у меня нет необходимости, но мне всегда жалко таких, как вы, вынужденных зарабатывать столь унизительным способом… Берите, не стесняйтесь!»

Охрана откровенно гогочет. Моя знакомая изящным движением поправляет прическу и, повернувшись к особняку, приветливо машет рукой. На пороге стоит ее супруг — красивый, сильный, мужественный. Пашков по сравнению с ним — Микки Маус на фоне Роберта де Ниро…

В общем, что-то примерно в этом духе я представляла себе и в тот день, когда отправилась на Люберецкий рынок за водкой. Мне хотелось напиться, чокаясь с зеркалом, порыдать над фотографией драгоценного Сереженьки и обессиленно уснуть прямо в одежде и несмытой косметике. В желудке было тяжело от прискучившей вермишели, на сердце — от сознания того, что все мечты о мести — лишь мечты. Продирающиеся мимо тетки с авоськами норовили проехаться по моему светлому плащику окровавленными бедрами индейки и кусками говяжьей печени. И вдруг я увидела тот самый лозунг! Рядом на прилавке стояли «домики» для тараканов, напичканные рыжими трупиками, аэрозольные баллоны, даже в закрытом виде источающие отвратительный запах. А я смотрела только на неровные буквы, выведенные синим фломастером: «Мы поможем отравить тех, кто мешает вам жить!»

Какая-то женщина в цветастом вязаном кардигане остановилась у лотка и принялась по очереди рассматривать все коробочки со средствами для смертоубийства братьев наших меньших. Продавщица мгновенно очнулась от полудремы:

— Вам от чего надо? От тараканов? От мышей? От комаров?

— Комары — не самое страшное. Да и к августу они уже все повымерзли. — Женщина взяла в руки флакон с «Импрессией» и принялась, сощурившись, выискивать что-то на этикетке. — От людей вреда больше.

— Да уж! — со скорбным пониманием закивала продавщица, подперев подбородок рукой. — От мужиков в особенности… Кстати, есть антиалкогольный чай «Петрович». Не хотите? Говорят, очень хорошо помогает…

Согласилась ли дама в кардигане приобрести чудо-чай «Петрович», я уже не слышала. Сердце мое бешено колотилось, как перед первым выходом на сцену. Ну конечно же! «Мы поможем отравить тех, кто вам мешает жить!» «Мы поможем отравить жизнь!» Должна быть специальная служба! Ситуации, подобные той, что рисовало мое озлобленное, воспаленное воображение, очень даже просто можно моделировать! А сколько таких же несчастных баб, как я, маются оттого, что за них попросту некому отомстить?! Не нашлось пока Робин Гуда в юбке, а ведь идея, что называется, лежит на поверхности!

Дальше — больше! В моих мозгах закопошился червячок корыстолюбия.

Сволочи мужики пакостят всем — и бедным, и богатым, подумала я. А богатые леди наверняка готовы хорошо заплатить, лишь бы за их унижение отомстили. Кому же взяться за это дело, как не профессиональной актрисе, четыре года усиленно изучавшей систему Станиславского?!

Минут пять я торчала возле прилавка, по-идиотски открыв рот и выпучив глаза. Между мной и соседним рядом лотков протискивались старушки с помидорами, мамы с колясками, грузчики с коробками. А я все стояла, толкаемая и пинаемая всеми подряд, как памятник самой себе, поставленный в неудачном месте. В моей голове роились цифры и портреты президентов, нарисованные на бумажках приятного зеленоватого оттенка. Даже по самым скромным прикидкам будущий ежемесячный доход должен был превысить оклад артистки театра-студии раз в десять!

Очнулась я, когда молдаванка из соседнего ряда, торгующая детской обувью и ползунками, угрожающе вопросила:

— Красавица, ты так и собираешься весь день своим задом товар загораживать? Двигай, двигай!

И я «подвигала», тихо радуясь своей потрясающей идее и неожиданному комплименту: чтобы загораживать товар, простите, задом, нужно было иметь ноги длиной, как минимум, метр двадцать.

Водку я в тот день так и не купила. Зато приобрела в киоске «Союзпечать» рекламную газетку «Из рук в руки». Дома развернула ее на странице «Требуются» и с горькой усмешкой просмотрела список вакансий. Из женских специальностей требовались нянечки, буфетчицы, повара и продавцы на лоток. А я умудрилась придумать для себя работу! Причем работу творческую, не оскорбляющую приземленностью диплом театрального училища.

Прежде чем вырезать заветный купон, я достала из ящика стола фотографию Пашкова, вздохнула, всхлипнула, подперла щеку рукой и вслух сказала:

— Ну и ладно! Не всем же играть Джульетт? Кому-то надо быть «бичом Божьим». Пусть я буду бич! И пусть мужики славного города Москвы умоются горькими слезами. Так им и надо!.. А все, между прочим, Сергей Геннадьевич, из-за вас! Представляю, с каким удовольствием мои будущие жертвы, когда-нибудь начистят вам рожу!

Пашков смотрел с фотографии чуть насмешливо и спокойно. Видимо, пока не боялся.

Я сладко шмыгнула носом и размашисто написала: "Только для женщин!

Легко, изящно и с юмором проучу вашего обидчика. Цены разумные".

Как ни странно, мое объявление напечатали в следующем же выпуске, правда, в одном столбце со страстными призывами «потомственных ясновидящих». Я приготовилась долго и терпеливо ждать. Но первый звонок раздался тем же вечером. Молодая, судя по голосу, женщина плакала и уверяла, что, кроме меня, ей помочь никто не сможет. Я выдержала паузу, пытаясь справиться с волнением, и неожиданно писклявым голосом предложила подъехать ко мне «для обсуждения ситуации».

Уборок такой интенсивности на моей памяти было всего две: одна накануне приезда бабушки, маминой свекрови, а вторая — в сказке «Федорино горе». В результате пыли в моей квартире осталось немногим больше, чем в операционной, стекла допотопного, огромного, как бегемот, буфета засверкали богемским хрусталем. Я даже зачем-то вымыла вантус, мирно стоящий под раковиной, словно моя гостья собиралась проводить в квартире сантехнические работы или по крайней мере проверку необходимого оборудования.

На столе в комнате ее ждали конфеты, печенье и фрукты, приготовленные для обстоятельной, неспешной беседы, а она зарыдала чуть ли не с порога после моего единственного психоаналитического вопроса:

— Итак, он вас обидел?

Я подумала-подумала и тоже жалобно заскулила из-за нервного перенапряжения и еще из-за того, что понимала: она, как и я, плачет над своей поруганной любовью.

Клиентка на секунду перестала плакать и взглянула на меня с нескрываемым удивлением.

— Не обращайте внимания, пожалуйста, — хлюпая, попросила я. — Ради Бога, продолжайте!

И она продолжила, выйдя на новый виток заунывного воя.

Поплакав минут десять, мы почти синхронно успокоились, улыбнулись друг другу смущенно и виновато и даже обнялись. В тот момент я уже не сомневалась, что помогу Наташе (так звали мою клиентку), чего бы это ни стоило. Помогу даже бесплатно, морально растопчу и умою грязью ее обидчика. Но надо было как-то перейти к конкретному плану.

— Итак, — я опять начала с этого слова, потому что ничего другого в голову не приходило, — мне бы желательно посмотреть фотографию вашего обидчика и вникнуть в ситуацию. Сколько ему лет, какие у него привычки, видитесь ли вы с ним до сих пор…

— О Господи! — Она всплеснула руками. — Конечно вижусь. Сами знаете, в наше трудное время такими вариантами не разбрасываются…

«Милая Наташенька! — захотела сказать я, переполняемая светлым чувством женской солидарности. — С „вариантами“ действительно бывает сложно. Но надо же иметь гордость! Лучше быть одной, чем встречаться с тем, кто тебя унижает. Вот я, например…» Впрочем, дальше уже было неинтересно.

— Его имя и возраст?

— Анатолий Петрович. Лет, наверное, пятьдесят. Или, может, чуть больше…

«Уже интереснее! Возраста она его не знает, называет старого хрыча по имени-отчеству!»