Читаем без скачивания Пока не пропоет петух - Чезаре Павезе

Очень много шуток звучало по поводу магазина Винченцо. Его спрашивали, не в Алжире ли он научился, как заставить жену работать. Винченцо отвечал, что с обычной продажей прекрасно может справиться и женщина, ведь женщины лучше умеют убалтывать покупателей.

— Хотя бы заполнил магазин хорошенькими продавщицами, — говорил Гаетано, подмигивая Стефано. — Как это делают в других странах, а?

— Зависит от продаваемого товара, — не поднимая глаз, отвечал Винченцо.

Тут бывал и молодой человек с курчавой бородкой, который, сидя в углу, иногда беседовал с фининспектором. Но он никогда не здоровался со Стефано, и как приходил, так и уходил, не давая Гаетано времени подшутить над собой. Стефано не был уверен, но все равно ему казалось, что именно этот курчавобородый, сидя верхом на стуле перед парикмахерской, пялился на пустую, залитую солнцем площадь в тот полдень, когда он, в наручниках и с чемоданом, в сопровождении карабинеров вышел со станции и направился в муниципалитет. Стефано не мог точно вспомнить свое прибытие: безумная усталость, душный морской воздух, занемевшие руки, безразличные, ленивые взгляды людей до сих пор вихрились в душе, смешиваясь с новыми лицами в одном непрерывном мельтешении. Тогда он оглянулся на море, скалы, деревья и улицы; какие лица он видел, пересекая площадь, припомнить ему не удалось. То ему казалось, что все вокруг было безучастной пустыней, а то, что, как толпа на ярмарке, люди сбивались в кучки и долго, смотрели ему вслед. Тогда было воскресенье, и теперь он знал, что много бездельников поджидало тот поезд.

Этого курчавобородого молодого парня звали Джаннино, и он ему казался враждебным. Опершись спиной о прилавок, Джаннино как-то закурил сигарету и заговорил с Винченцо:

— О чем рассказывает твоя газета? Что алжирцы уже измылили все твое мыло? Или они его съели с хлебом, как масло?

— Вот вы шутите, дон Джаннино, а я, будь мне столько, сколько вам, непременно вернулся бы туда. Золотая страна, Белый Алжир! — и Винченцо поцеловал кончики своих пальцев.

— Почему «белый», ведь там все черные? Это ты их отмыл? — ответил Джаннино, отлепился от прилавка и пошел к двери.

— Винченцо вернется в Алжир, когда ты, Джаннино, вернешься в Сан-Лео, — проговорил Гаетано.

Джаннино довольно улыбнулся:

— Уж лучше иметь дело с женщинами, чем с финансовой гвардией. Чем лучше тебя узнают женщины, тем усерднее они тебя ищут. Прямо как фининспекторы. — Джаннино, сжав губы, засмеялся и ушел.

Через несколько минут и Стефано вышел на улицу. Он направился к муниципалитету, чтобы завершить таким образом полдень и справиться о почте. И тут из-за угла появился Джаннино.

— Поговорить нужно, инженер.

Стефано остановился и удивленно уставился на него.

— Мне нужна ваша помощь. Вы разбираетесь в домах? Мой отец спроектировал домик и забыл о лестницах. Он предусмотрел все, даже террасу, но про лестницу забыл. Вы что-то понимаете в проектах?

— Я электротехник, да и был им чуть больше года, — ответил Стефано, улыбаясь.

— Да ладно, разберетесь. Приходите к нам. Дадите нам совет по освещению. Сегодня вечером?

— Вечером я не могу, — Стефано снова улыбнулся.

— Ммм. Но капрал мой друг. Приходите…

— Лучше не надо. Вы заходите ко мне.

Весь тот вечер Джаннино в полутьме двора пытливо улыбался. Чтобы увидеть его светлые зубы и услышать вежливый голос, не нужен был свет. Он сидел верхом на кресле и по контрасту со светлым пятном двери сливался с темнотой ночи, погружая свои слова в шепоты и шорохи моря.

— В доме жарко и плохо пахнет, — говорил Стефано. — У меня сохранились тюремные привычки. К камере привязаться невозможно. Из нее нельзя сделать комнату.

— Этот свет на потолке раздражает вам глаза, он слишком резкий. Свеча была бы лучше.

В комнате на ящике виднелся еще не распакованный чемодан.

— Вы всегда готовы уехать? — прямо с порога спросил Джаннино.

— Он здесь как заклинание. Ведь даже завтра может придти приказ о моем переводе. Как будто крутишься в постели. Тюрьма или ссылка это не только заключение как таковое, это зависимость от листка бумаги.

Сидя напротив, они рассматривали друг друга. Раздавался плеск моря. Стефано улыбался.

— У нас говорят, что вы грязнули. Думаю что я грязнее вас.

Джаннино рассмеялся и вдруг сделался серьезным.

— Да, мы грязнули, — сказал он. — Но я вас понимаю, инженер. Понимаю, почему вы не распаковываете свой чемодан. Мы люди беспокойные, нам хорошо повсюду в этом мире, но не в своей деревне.

— Но деревня не плохая.

— Я вам поверю, когда вы распакуете чемодан, — ответил Джаннино, опершись щекой о руку.

Дом Джаннино тоже выходил на море, но Стефано отправился туда на следующий день нехотя, потому что, когда он проснулся, им овладело привычное беспокойство. Он всегда с тревогой просыпался на рассвете и лежал в кровати, закрыв глаза, отдаляя то мгновение, когда все осознает. Но для него не существовало сладости полудремы: его звали солнце и море, в комнате светлело, и у него болело сердце, он ощущал животную тоску, проваливаясь в неясные обрывки сна. Спрыгнув с кровати, он просыпался. Однако в то утро беспокойство не покидало его, пока он не вышел на улицу: покой предыдущего вечера рассеялся, когда он вспомнил, что слишком много говорил о себе.

Джаннино дома не было. Пришла его мать, которая ничего не знала о Стефано, и провела его в гостиную с полом из красных плиток, заваленную пыльными бумагами. Стены этого дома были толстыми, как скала. Из маленького окошечка виднелось немного зелени. Джаннино ушел на рассвете. Когда мать услышала о проектах, она скривила рот и начала смеяться.

Потом вошел отец, сухой мужчина с обвислыми, пожелтевшими усами, на свои семьдесят лет он не выглядел. Он знал о Стефано, но расправился с проектами одним махом: «Я бы хотел, чтобы вы о них поговорили с моим сыном. Свою часть я уже сделал».

— Не думаю, что смогу быть вам полезен, — сказал Стефано.

Отец Джаннино развел руками, шевеля усами в знак одобрения.

Мать, крупная женщина с массивным лицом, пошла приготовить кофе. Из серебряного кофейника она разлила дымящийся напиток в позолоченные чашечки, стоявшие прямо на столе, а не на подносе. Отец, который, покашливая, ходил около облупившейся стены, подошел к столу и сел.

Кофе допил только Стефано. Две другие полупустые чашки остались на столе.

— Я знаю о вашем деле, инженер, — говорил старик, положив руки на колени. — Вы не один такой. Я знаю наше время.

— Как вам здесь? — спросила синьора.

Старик вскочил: «Как он может себя здесь чувствовать? Мерзкие деревни! Ведь вы не можете тут работать?».

Стефано рассматривал фотографии на стенах и выцветшие ковры и спокойно отвечал. В этой старой гостиной холод от камней просачивался в ноги. Он отказался от еще одной чашечки кофе и синьора его отпустила.

— Надеюсь, что вы хорошо повлияете на моего сына-неудачника, — вдруг произнес старик. Он смотрел с тревожной улыбкой, а когда Стефано поднялся, чтобы попрощаться, протянул ему обе руки: «Ваше посещение для нас честь. Приходите еще, инженер».

Стефано на минутку зашел в дом за книгой. Утро было в разгаре, а у него из головы не шла эта прохладная и обшарпанная гостиная. С усилием ему удалось вспомнить, о чем он думал до нее. Босая служанка с крутыми бедрами из дома с геранями должна была жить в подобных комнатах и шаркать ногами по красным плиткам. А может быть, серый дом был поновее. Но в этих золоченых чашечках, в этих старых пыльных безделушках, в этих коврах и в этой мебели, в холоде камней заключалась душа прошлого. Эти дома всегда закрыты, возможно, когда-то они были освещены солнцем и гостеприимны, в них текла другая жизнь и было другое тепло. Стефано они казались усадьбами его детства, закрытыми и пустынными, в стране воспоминаний. Сухая красная земля, серые оливковые деревья, мясистые опунции изгородей, темная худоба женщин, в которых воплощалось все дикарское этих полей и этих гераней: все украшало когда-то эти дома, теперь мертвые и молчаливые.

Во дворике Стефано встретил дочь хозяйки, такую же старую, как и сама хозяйка его дома; она степенно сметала в ров мусор. В это непривычное для него время он увидел и стайку соседских ребятишек, которые играли и шастали по террасе на крыше. Дети вопили, а женщина застенчиво ему улыбнулась, она всегда поступала так, увидев его. У нее было пухлое увядшее лицо и она была одета во все черное: вдова или же ее муж жил в каком-то далеком городе. Она проводила его до двери прибранной комнаты, и Стефано пришлось обернуться, чтобы ее поблагодарить.

Женщина, положив метлу, стояла неподвижно, не отводя от него взгляда. Перестеленная и заправленная кровать делала всю комнату более уютной.