– Ну, ну, Ванда! Прийти в себя на больничной койке – это, конечно, не сахар, но и не конец света. Даю слово, все будет в полном порядке, а мое слово чего-нибудь да значит. У нас в семье врунишек отродясь не водилось. – Она закусила губу и неуверенно предложила: – Хотите, я позвоню кому-нибудь? Вы только скажите куда.
Я едва заметно повела головой из стороны в сторону – людей настолько родных и близких у меня не было.
Улыбка засияла снова, но была теперь заметно более натянутой – как обычно, когда выясняется, что сообщать о несчастном случае некому. В ладонь мне лег дистанционный пульт.
– Ну, так или иначе, вы на моем попечении. Зовут меня Вера. Если что-нибудь потребуется, нажмите вот эту кнопку, и я прилечу, как на крыльях.
Мне уже кое-что требовалось – хоть немного увлажнить наждачную бумагу у себя в горле. Не рискнув вторично открыть рот, я повела глазами в сторону подноса, на котором еще раньше присмотрела графин с водой и стакан. Взгляд был понят правильно.
– Пить хотите?
Я бледно улыбнулась в знак согласия, надеясь, что просьба будет немедленно удовлетворена. Однако медсестра только покусала губу.
– Видите ли, дорогая моя, у вас так долго не было во рту ни маковой росинки, что… словом, не мне решать, можно ли вам пить. Пойду позову доктора Харленда. Он будет счастлив узнать, что вы уже в сознании, и, может быть, позволит дать вам немного воды.
С этим малоутешительным заявлением, поскрипывая тапочками, Вера вынесла свою широчайшую улыбку за дверь, а я сделала еще одну попытку оглядеться. Однако удерживать взгляд в фокусе оказалось такой трудной задачей, что пришлось прикрыть веки и расслабиться, чтобы перестали ныть хотя бы глазные яблоки. Конечности ощущались свинцовыми, и хотя шевелить ими я в принципе могла, это ужасно утомляло.
По местной радиотрансляции передавали что-то знакомое, но прежде чем мне удалось вспомнить, что именно, музыка стихла. Подняв веки, я уперлась взглядом в графин. Увы, телекинетических способностей за мной никогда не водилось. Вся надежда была на доктора Харленда.
Ничего не происходило, как мне показалось, очень долго, но, в конце концов, дверь все же соизволила открыться. Вслед за Верой в палату вошел мужчина в белом халате. Усевшись у постели, он тоже принялся улыбаться.
– Привет, Ванда! Я доктор Харленд, ваш лечащий врач.
К тому времени жажда стала едва выносимой. Я опять принялась делать Вере знаки глазами, однако она упорно отказывалась их замечать. Тогда я сконцентрировала внимание на докторе как на своем единственном спасителе.
– Это очень хорошо, что вы наконец, очнулись, – вещал этот аккуратный смуглый коротышка с глазами черными, как маслины.
Ему никак не могло быть более сорока лет, но эта его профессиональная улыбка заложила глубокие морщинки вокруг глаз и у рта. Я могу, если надо, сладить почти с каждым, от слабоумного до маньяка, но только не с тем, кто улыбается как заведенный. На таких у меня что-то вроде аллергии. Они могут, по-моему, свести с ума.
Из объяснений доктора Харленда я извлекла нечто неожиданное: мне следовало благодарить Бога за то, что пол в зале суда частично покрыли ковролином во время последнего косметического ремонта. Иначе мой череп раскололся бы пополам. Вообще-то я боялась, что он вот именно раскололся. Получалось, что нет. Я отделалась трещиной, общим сотрясением мозга и легкой формой комы, в которой провела пять дней. Предстояла еще одна неделя обезболивающих уколов и полного покоя, а впоследствии – блуждающие головные боли, но в целом я, безусловно, оказалась на редкость везучей. О моем из ряда вон выходящем везении доктор распространялся особенно долго и многословно, а я слегка кивала в знак согласия и думала: «Везение, как же! Много ты понимаешь!»
Судя по всему, доктор Харленд специализировался на ободряющих пожатиях руки – мою он пожал раз десять за время своей прочувствованной речи.
– Ну вот, вкратце, и все. Сейчас я предоставлю вас заботам Веры, а позже, когда вы немного отдохнете, непременно загляну. Пора нам вплотную заняться вашим выздоровлением, не так ли?!
Я постаралась как можно осторожнее кивнуть, но боль все равно прошила голову. Заметил ли это доктор, сказать трудно, во всяком случае, улыбка его не дрогнула. Когда он вышел, я закрыла глаза и сразу же об этом пожалела, ощутив волну головокружения. Подняв веки, я обнаружила у постели Веру со стаканом воды, откуда торчала соломинка.
– Доктор Харленд разрешил вас напоить. Ну-ка, откроем рот…
Я раздвинула губы, насколько сумела, то есть совсем чуть-чуть. Однако соломинку все же вставить удалось. Первые несколько глотков я сделала с жадностью и неописуемым наслаждением, но потом вдруг ощутила рвотный спазм: желудок, пустовавший пять дней, отказывался принимать даже воду. Вера едва успела выхватить из-под кровати судно.
– Ай, какая незадача! Но пусть это не смущает вас, дорогая. Первый блин, как говорится, комом. Позже попробуем еще разок.
Я не нашла в себе сил даже на чисто условный кивок, просто уронила голову на подушку. Одно место на голове болело как сумасшедшее, – видимо, та самая трещина.
– Вам следует больше спать, дорогая, потому что сон – наилучший отдых и кратчайший путь к выздоровлению, – назидательно сказала медсестра. – Я буду забегать я проверять, все ли у вас в порядке. – Она поправила уже слегка сплюснутый контейнер с внутривенным, потрепала меня по плечу и наградила своей фирменной улыбкой, утопив глаза в щеках. – Все будет хорошо!
Тесные тапочки проскрипели к двери, а я осталась лежать, глядя в потолок. Знакомый мотив зазвучал снова, приглушенно и как бы издалека. Уснула я, пытаясь вспомнить, где и когда его слышала.
– Со мной все в порядке, Джордж, Честное слово! Я отстранила телефонную трубку насколько смогла, безмерно благодарная Создателю за каждую из пяти тысяч миль, что отделяют Аляску от Теннеси.
– Я немедленно все бросаю и еду, чтобы за тобой присматривать!
Голос звучал не особенно внятно, заглушаемый помехами и время от времени голосами рабочих, проходивших мимо по коридору громадной бытовки, служившей им домом во время работы на буровой.
– Нет, в самом деле! Найдется же там какая-нибудь работа для буровика. Я обо всем позабочусь, а когда ты совсем оправишься, станем жить, наконец, настоящей семьей. Все будет, как ты мечтала: маленький уютный домик, камин в гостиной. Ну что, детка, договорились?
– Мы разведены, Джордж, – напомнила я, борясь с жестокой головной болью. – И перестань называть меня деткой!
– Но я тебя по-прежнему люблю, – сказал Джордж с непоколебимой уверенностью в голосе.
Я смотрела на телефон и мысленно заклинала: «Повесь трубку! Повесь трубку… и катись к такой-то матери!»
