Да, в те последние месяцы Кинан был равнодушен ко всему, даже к дочери. Он признался в этом Эдварду, но только ему. Эдвард — всеобщая «жилетка». Однажды за чаем даже Лайэн поведала ему свою безобразную историю, а он кивал с умным видом, от души надеясь, что не потеряет сознание прямо здесь, в ее гостиной. Она смотрела на Эдварда так мрачно, что хотелось плакать.
Эдвард беспокоился за всех. Эдвард беспокоился за Лайэн — слишком совершенной, чтобы кто-нибудь смел к ней прикасаться (по крайней мере, так он считал), — и за ее ребенка. Он так и не смог найти ответа на вопрос, что привлекало Лайэн в ее избраннике. Возможно, как раз факт, что он был не ее круга, но, может быть, дело просто в том, что он молод и вдобавок француз.
Эдвард мог защитить Кизию от подобных безумств и давным-давно дал себе клятву сделать это во что бы то ни стало. Теперь за нее отвечал именно он, и нужно сделать так, чтобы жизнь Кизии во всем соответствовала ее высокому происхождению. Никаких катастроф, никакого шантажа, никаких французских репетиторов с мальчишескими физиономиями. Все должно быть по-другому. Она будет достойна богатой родословной по материнской линии и власти, которой обладали предки по линии отца. Эдвард считал это своим долгом перед Кинаном и Лайэн. И перед самой Кизией. Хотя и понимал, что будет непросто. Он обязан привить ей чувство долга, чувство гордости за свое происхождение. Подросшая Кизия с усмешкой называла все это своей власяницей, но все же понимала, что так надо. Объективно говоря, в этом Эдвард преуспел. Девушка в полной мере осознавала, кто и что она такое. Она — Кизия Сен-Мартин. Достопочтенная Кизия Холмс-Обри Сен-Мартин, отпрыск славного рода, плод союза британской знати и американской аристократии; отец ее с помощью одних миллионов создавал новые и новые — на стали, меди, каучуке, бензине и нефти. Если где-то появлялась возможность заработать бешеные деньги, Кинан Сен-Мартин не заставлял себя долго ждать. Для всего мира он был человеком-легендой, чем-то вроде американского принца. Эта легендарность досталась Кизии по наследству в придачу к богатству. Конечно, если быть до конца честным, кое в чем руки Кинана были грязноваты, но, впрочем, не слишком. Он всегда был таким представительным — настоящий джентльмен, которому люди готовы простить все, даже то, что большую часть своих денег он заработал сам.
Действительная угроза исходила со стороны Лайэн, опасность крылась именно там.
…Лайэн, постоянное напоминание о том, что, переступив невидимые грани допустимого, Кизия может поплатиться жизнью, как случилось с матерью. Эдвард предпочел бы, чтобы она больше походила на отца. Ему бы это причиняло меньше боли. Однако так часто… слишком часто… дочь превращалась в точную копию Лайэн; только она сильнее, умнее и даже красивее.
Кизия — дитя выдающихся родителей. Последнее звено в длинной цепи высокого и прекрасного рода. И делом Эдварда теперь стало проследить, чтобы с ребенком ничего не случилось. Опасная кровь Лайэн… Но с ребенком все было в порядке, и Эдвард, подобно всем одиноким людям, не слишком смелый и сильный, не особо красивый, восхищался ею. Его собственная, в меру изысканная семья в Филадельфии была несравнима с теми сказочными людьми, которым он отдал свою душу. Он стал их стражем. Хранителем Святого Грааля — Кизии. Сокровища. Его сокровища. Поэтому он был рад, что ее планы работать в «Таймс» так жалко провалились. Снова все будет хорошо. Хотя бы на время. Она принадлежит ему, ее защитнику, а он — ей, своей повелительнице. Правда, до сих пор Кизия ни разу не приказывала ему, но он боялся, что такой день придет. Она будет вести себя так, как ее родители. Ему доверяли и приказывали, но не любили.
В случае с «Таймс» обошлось без приказаний. Кизия ушла сама. На время она вернулась в школу, потом на лето улетела в Европу, а осенью вдруг все снова изменилось. Она почти путала Эдварда.
Девушка вернулась в Нью-Йорк более оживленная, чем обычно, и еще более женственная. На этот раз она не стала советоваться с Эдвардом, даже не стала ставить его перед фактом и не доказывала, что она уже взрослая. В двадцать два года сама продала квартиру на Парк-авеню, в которой жила вместе с миссис Таунсенд — Тоти — на протяжении благостных тринадцати лет, и сняла две отдельные небольшие квартирки, одну для себя, другую для Тоти, от которой отделалась мягко, но решительно, не обращая внимания на ее слезы и протесты Эдварда. Затем столь же решительно, как с квартирой, наладила дело и с работой. И, надо сказать, весьма ловко.
Она поделилась с Эдвардом новостью за обедом в своей отдельной квартирке, подавая ему отличное «Фюме Пюилль», — видимо, чтобы смягчить удар.
Лишив Эдварда дара речи, Кизия поведала, что нашла литературного агента и за лето опубликовала целых три статьи, послав их из Европы. И, что самое удивительное, они ему очень понравились и запомнились надолго. Заметка о политической жизни, написанная в Италии; статья о кочевом племени, на которое она набрела на Ближнем Востоке, и презабавный пустячок о клубе поло в Париже. Все три материала появились в американских газетах за подписью К.-С. Миллер. А публикация последней статьи потянула за собой целую цепь событий.
Они открыли вторую бутылку вина, и на лице Кизии появилось озорное выражение. Он должен ей кое-что обещать. У Эдварда противно засосало под ложечкой. Значит, есть еще что-то. Ему всегда становилось не по себе, когда взгляд Кизии делался таким. Он сразу напоминал Эдварду ее отца. Взгляд, означавший, что все уже продумано, решение принято и ты ничего не можешь изменить. Что она скажет?
Кизия достала утреннюю газету и развернула ее на одной из страниц во второй тетрадке. Непонятно, что он мог там не заметить, — ведь это была газета, которую он читал каждое утро, и весьма внимательно. Но она указала на колонку светской жизни, которую вел некий Мартин Хэллам, — он и впрямь сегодня ее пропустил.
Колонка действительно была необычной и появилась лишь месяц назад. В ней с большим знанием дела, с легким цинизмом — прямо-таки мастерски журналист описывал то, что творилось в личной жизни тех, кто принадлежал к сливкам общества. Никто понятия не имел, кто же такой этот Мартин Хэллам, и оставалось только ломать голову в поисках вероятного предателя. Однако, кем бы он ни был, писал он без злости, зато был явно осведомлен о том, что людям посторонним известно быть никак не могло. И сейчас Кизия обращала внимание Эдварда на что-то в самой верхней части колонки.
Он внимательно ее прочел, но имя Кизии Сен-Мартин там не упоминалось.
— И что?
— А то, что я хочу познакомить тебя с моим другом Мартином Хэлламом. — Она торжествующе расхохоталась, и Эдвард почувствовал себя довольно глупо. Стараясь подавить смех, Кизия пожала ему руку, — в глазах ее скакшш знакомые аметистовые искры. — Привет, Эдвард. Я Мартин. Как поживаешь?
