— Мой дом! Я здесь х-х-хозяин! Ешь, что дают!
Кларенс при этом оказывается трусом. Взглянув на разъяренного хозяина, он вскакивает и прячется за стул. Мистер Кумб схватывает его за шиворот и начинает совать ему в рот мухоморы. Дженни и мистресс Кумб с криком бегут через коридор в лавку. Стол с чайным прибором падает. Мистер Кларенс с физиономией, намазанной мухоморами, вырывается из рук Кумба, оставив в них воротник своего пиджака, и бежит через тот же коридор в кухню.
Выбежав в коридор, мистресс Кумб кричит: «Заприте его в гостиной!», но союзница ее, мисс Дженни, успевшая добраться до лавки, запирает дверь из этой последней в коридор, причем мистресс Кумб бежит вверх по лестнице и запирается в своей спальне.
Оставшись господином положения и увидав, что жена убежала, мистер Кумб после легкого колебания направляется в кухню, где спрятался Кларенс, собиравшийся запереть хозяина с этой стороны, но не могший найти ключа. При его приближении Кларенс пробует скрыться в кладовой, но из нее нет выходя, и он попадает в плен. Что тут произошло — доподлинно неизвестно, так как мистер Кумб ничего не помнит, а Кларенс избегает всяких разговоров на этот счет. Надо думать, что гнев мистера Кумба прошел, и он опять обратился в развеселого малого, дружески потешавшегося над Кларенсом. Он, кажется, заставил последнего попробовать мухоморов, поборолся с ним немножко, потанцевал, затем умыл его под краном и даже вычистил ему лицо сапожной щеткой, а в конце концов выпроводил через черный ход на улицу. Боясь опять рассердить хозяина, ввиду обилия разных колющих и режущих инструментов в кухне, Кларенс, должно быть, вполне добродушно подчинялся всем этим операциям.
Покончив с Кларенсом, мистер Кумб вспомнил Дженни, которая сидела запертою в лавке, так как ключ от наружной двери оставался в гостиной. Попробовав, однако же, сломать дверь из коридора в лавку, мистер Кумб не справился с этой задачей и должен был оставить Дженни в покое на всю ночь, так же как и свою жену, сидевшую в спальне.
После этого мистер Кумб в погоне за весельем, отправился, должно быть, опять на кухню, где и выпил или вылил на свой фрак пять бутылок крепкого портера, хранившихся специально для мистресс Кумб, ввиду ее слабого здоровья, так как сам мистер Кумб принадлежал к обществу трезвости. Раскупоривать их было бы скучно, и потому мистер Кумб, распевая веселые песни, отбивал горлышки бутылок любимыми тарелками своей жены, полученными ею в приданое, причем сильно обрезал себе руку.
О том, что произошло дальше, история умалчивает. Известно только, что мистер Кумб закончил этот многознаменательный вечер глубоким сном в угольном погребе.
Прошло пять лет. Наступил опять воскресный вечер в октябре месяце, и мистер Кумб оказался опять гуляющим по сосновому лесу, около канала. Он попрежнему оставался маленьким, черноглазым человечком, но двойной подбородок его теперь едва ли уже можно было считать фикцией. Пальто на нем было новое, с бархатными лацканами, а воротничок был уже откладной, хотя и столь же туго накрахмаленный. Шляпа блестела как лакированная, а перчатки хоть и не новы, но тщательно вычищены. Внимательный наблюдатель опять заметил бы в его осанке что-то военное, что-то указывающее на сильно развитое самоуважение. Он теперь был уже настоящим хозяином, так как держал троих приказчиков. Рядом с ним шел джентльмен, представлявший собою загорелую и значительно увеличенную, но точную с него копию: брат его Том, только что вернувшийся из Австралии. Они толковали о перипетиях «борьбы за жизнь», выдержанной каждым из них, и Джим только что изложил Тому подробности своего современного положения.
— Не дурно вы устроились, Джим, — сказал брат Том. — При теперешней конкуренции, право, очень недурно. Счастье ваше, что у вас есть такая хорошая жена. Без ее помощи плохо бы было.
— Между нами сказать, — заметил Джим, — ведь это не всегда так было. Она не всегда была такая. В начале нашего супружества у ней в голове, что называется, ветер ходил, как и у всех молодых женщин, впрочем.
— Может ли быть?
— Да уж так. Вы, может быть, не поверите, но она была и ветрена и сварлива. Ну, а я, конечно, любил ее, баловал, был слаб, она и вообразила, что вся вселенная создана только для нее, превратила наш дом в какой-то караван-сарай: барышни из магазинов, их возлюбленные, песни, болтовня, ухаживанье, а для дела и времени не оставалось. Вся торговля чуть не пошла прахом. Меня совсем чуть из дома не выгнали.
— Вот никогда бы не подумал!
— Как же! Я ее убеждал, конечно, говорил, что жена должна помогать мужу, что я не в работники к ней нанялся, что я добр, только пока меня не выведут из себя, и что к этому, кажется, идет. Но она ничего не слушала.
— Ну..?
— Бабы всегда ведь так. Она не верила в то, что я могу когда-нибудь возмутиться, а такого рода женщины (только, пожалуйста, между нами, Том) могут уважать мужчину только тогда, когда его боятся. Один раз я ей и показал на что способен. Это было тоже в октябре и тоже в воскресенье. Мы поссорились из-за одной ее приятельницы, некоей Дженни, сидевшей у нас со своим ухаживателем. Я ушел из дому, а потом вернулся, да и задал им всем хорошую трепку.
— Да что вы?!
— Ей-Богу, так. В здравом рассудке я, признаться, не сделал бы этого, но тут я точно с ума сошел. Вернулся, да так отделал ухаживателя Дженни (здоровенного малого), что с тех пор вся компания присмирела. Жена всю ночь просидела запертой в спальне, а на другой день я прочел ей хорошую нотацию, и с тех пор все наши ссоры прекратились.
— Так что вы, значит, вполне счастливы?
— Как сказать? Счастлив насколько возможно. Ведь не взбесись я тогда, то просить бы мне теперь милостыню на дорогах, а жена и вся ее родня проклинали бы меня за то, что довел ее до нищеты. Знаю я их! Ну, а теперь, слава Богу, живем понемножку.
Братья шли несколько времени молча.
— Да, женщины — презабавные существа! — сказал, наконец, брат Том.
— Их нужно держать в руках, — сентенциозно произнес брат Джим.
— Какая пропасть мухоморов в этом лесу, — заметил брат Том, помолчав еще немножко. — Не понимаю, зачем они существуют на свете.
— Должно быть, на что-нибудь нужны, природа ничего без цели не производит, — сказал брат Джим опять-таки сентенциозно.
Неужели бедные грибы не заслуживали более горячей благодарности со стороны человека, всю жизнь которого они изменили к лучшему?
1896
Перевод К. К. Толстого (1899).
