Читаем без скачивания Комедии - Публий Афр

Тот драматический жанр, в котором творили Плавт, Теренций и еще десятка два авторов, известных нам лишь по ничтожным отрывкам или вовсе по одним только именам, римляне называли «комедией паллиатой» — от латинизированного греческого слова paillon — «плащ»: то была римская комедия, выступающая в греческом одеянии. Действие происходило в ней в Афинах или в каком-нибудь другом греческом городе, действующие лица носили греческие имена; как правило, сохранялись основные сюжетные схемы оригинала, Пример тому дают и комедии Теренция.

Мы найдем здесь юношу, вступившего в добрачную связь с девушкой-чужестранкой и ожидающего рождения сына, в то время как отец сватает ему дочь соседа («Девушка с Андроса»), и другого юношу, уже успевшего в отсутствие отца жениться на такой же девушке-бесприданнице («Формион»), — теперь обоим надо как-то нейтрализовать гнев старика отца. Найдем молодого человека, влюбленного в девушку, которая находится во власти сводника, требующего за нее солидный выкуп, — тут уж никак не обойтись без помощи ловкого раба или какого-нибудь другого пройдохи, способного выманить у прижимистого отца нужную сумму («Самоистязатель», «Формион»). Не обойдется и без гетеры, стоящей немалых денег, особенно если в отношения между любовниками вмешивается глупый и хвастливый, но богатый воин-наемник («Евнух»). Нередко в пределах одной комедии соединяются две, а то и три любовные линии: то один брат или сосед сознательно помогает другому в его амурных приключениях («Братья», «Самоистязатель», «Формион»), то они оказываются невольными соперниками («Девушка с Андроса»), то удача одного грозит бедой другому («Евнух»).

«Удвоение» затрагивает нередко не только интригу, но и характеры. Если молодые люди все одинаково влюблены без памяти и беспомощны в достижении цели, то старики отцы достаточно часто составляют контрастные пары по жизнеотношению и нраву — таковы суровый Менедем и либеральный Хремет в «Самоистязателе» или деревенский житель Демея и горожанин Микион в «Братьях». Контраст распространяется и на рабов — назовем пронырливого Дава и туповатого Биррию в «Девушке с Андроса».

Вообще без хитрого раба не обходится почти ни одна комедия. Принято считать, что рабы у Теренция значительно уступают аналогичным персонажам Плавта, где они без стеснения помыкают своими одуревшими от любви молодыми хозяевами и виртуозно обводят вокруг пальца старых. Действительно, рабы у Теренция ведут себя менее агрессивно по отношению к своим господам, но их роль в ведении интриги или хотя бы создании безнадежной путаницы нельзя недооценивать. Дав советует Памфилу притворно согласиться на женитьбу и этим порождает цепь всяких двусмыслиц и недоразумений («Девушка с Андроса»). Сир приводит в дом Вакхиду, выдает ее за любовницу Клинии и добивается того, что оба старика окончательно запутываются в своем отношении к сыновьям («Самоистязатель»). Другой Сир, в «Братьях», морочит голову своими россказнями Демее, чем создает великолепную путаницу, распутать которую помогает только случай.

Счастливый случай вообще часто помогает тому, что все трудности (в том числе и созданные рабами) в конце концов улаживаются: девушка-бесприданница оказывается дочерью зажиточного соседа, прижитой им где-нибудь на стороне, или подброшенной по каким-то причинам в раннем детстве, или потерянной во время войны («Формион», «Самоистязатель», «Девушка с Андроса»); воин остается с носом, а гетера рвет со своим прошлым («Евнух»); несправедливо заподозренный в измене молодой человек получает возможность доказать свою верность честной девушке («Братья»).

Если бы, однако, все содержание комедий Теренция сводилось к повторению тысячу раз использованных сюжетных стереотипов, творчество его едва ли оказало бы такое воздействие на новую европейскую драму. Сила Теренция в том, что он (как на греческой сцене Менандр) сумел обогатить стандартные схемы участием в них живых людей с их достоинствами и недостатками, верностью долгу и нравственными промахами, увлечениями и раскаяньем. Стандартные маски скупого отца, злодейки свекрови, разлучницы гетеры переосмысляются у Теренция таким образом, что возникают фигуры, прямо противоположные привычным комическим амплуа.

Вот Менедем из «Самоистязателя». Как и положено суровому отцу, он донимал сына бесконечными наставлениями, чем вынудил его покинуть родину и уйти в наемники. Теперь старик полон раскаянья, обрекает себя сам на изнурительную работу и при возвращении сына готов от радости на любые расходы, лишь бы загладить свою вину перед ним: он понял, что молодость имеет право на увлечения и даже безрассудство. Еще более последовательно придерживается этой программы старый холостяк Микион, олицетворяющий систему либерального воспитания («Братья»): он прямо-таки считает, что для юноши вовсе не грех влюбляться, кутить и даже выламывать двери в доме у сводника. «Двери выломал? Поправят. Платье изорвал? Починится». Важно, чтобы сын не таился от отца, не боялся кары и преследований; дружелюбие и откровенность — вот гарантия того, что в своих поступках сын никогда не зайдет слишком далеко. И сыновья, надо признать, платят отцам искренностью за искренность: достаточно прочитать в тех же «Братьях» 4-ю и 5-ю сцены IV акта, чтобы понять, как ценит Эсхин доброту своего приемного отца и какие душевные муки испытывает при мысли, что его могут заподозрить в предательстве возлюбленной. От суровой римской морали, превыше всего ставившей отцовскую власть и беспрекословное подчинение ей всех членов семьи, все это довольно далеко, как далеко и от комедийных масок ворчливого старика и юноши, привыкшего срывать цветы удовольствия где только возможно.

Впрочем, среди действующих лиц Теренция вообще трудно найти хоть одно целиком отрицательное. Даже представитель самой презираемой профессии — сводник, которому достаются увесистые зуботычины («Братья»), виноват, в сущности, только в том, что он выбрал себе такой род деятельности; но коль скоро он ею занимается, смешно было бы требовать, чтобы он делал это в ущерб себе. Из четырех встречающихся у Теренция гетер (включая сюда эпизодическую роль Филотиды в «Свекрови») только Вакхида в «Самоистязателе» ведет себя достаточно вызывающе — опять же в рамках своего ремесла; о другой Вакхиде — в «Свекрови» — мы еще скажем, пока же упомянем Фаиду из «Евнуха», которая с трогательной заботливостью ищет родных похищенной девушки, а в конце комедии отдает себя под покровительство вполне добропорядочного афинского гражданина. Но коль скоро у Теренция добродетельны (конечно, в пределах своей профессии) даже гетеры, то каких же вершин самопожертвования можно ожидать от отцов и детей из состоятельных, благополучных семей? Ответ на это мы найдем в комедии «Свекровь».

Расстановка действующих лиц в «Свекрови» кажется вполне традиционной: в двух соседних домах проживает по паре супругов, у одних — взрослый сын, у других — дочь на выданье. Нет ничего более естественного, чем желание стариков породниться и успеть еще понянчить внуков. Между тем молодой человек (Памфил), согласившись на брак с соседкой только под сильным нажимом со стороны отца, поначалу никак не может забыть о своей прежней любви к гетере, и его супружеский союз остается фиктивным. Постепенно, однако, плененный кротостью и терпением молодой жены, Памфил сближается с ней и рвет с гетерой. Здесь в дело вмешивается новый мотив: за два месяца до свадьбы Филумена, будущая жена Памфила, подверглась насилию, и теперь наступает время родов. Пользуясь тем, что Памфил уехал по делам на чужбину, Филумена покидает дом свекрови и переселяется к матери, чтобы втайне разрешиться от бремени. Причина ее удаления первоначально не известна ни свекру, ни даже родному отцу, и каждый из них считает виновной в этом собственную супругу: свекрови всегда заедают век невесток, а тещи вечно недовольны своими зятьями! Между тем в комедии Теренция все происходит наоборот: мать Памфила клянется, что никогда не сказала невестке худого слова, и готова удалиться жить в деревню, чтобы не мешать счастью молодых. Вернувшийся из отлучки Памфил, узнающий скоро истинную причину возвращения Филумены в родительский дом, оказывается между двух огней: он не может принять сына, родившегося у Филумены, как своего, так как понимает, что это не его ребенок; с другой стороны, чувствуя себя виноватым перед ней за проявленное к ней ранее пренебрежение, не решается открыто обвинить ее в добрачной связи.

Разумеется, со временем все разъяснится: благодаря кольцу, сорванному некогда Памфилом с руки обесчещенной им, неузнанной девушки и подаренному гетере, станет ясно, что именно он был насильником, от которого забеременела Филумена. Семейное счастье будет восстановлено, но современному читателю, как, впрочем, и зрителям Теренция, трудно понять, что во всем этом смешного. Почему это комедия? Добрачные связи и проистекающие отсюда осложнения играли существенную роль и в других пьесах Теренция, но там они вызывали достаточно смешных недоразумений и достаточно комических усилий со стороны молодых людей и их пособников, чтобы эти препятствия преодолеть. В «Свекрови» нет, собственно говоря, никакой интриги, — есть драматическая судьба невинно страдающей женщины, есть невысказанная правда, ведущая к взаимному непониманию и к совершенно необоснованным взаимным обвинениям. Лахет, отец Памфила, считает, что сын не берет обратно жену, не желая расставаться с гетерой. Фидипп, отец Филумены, может объяснить стремление своей жены подбросить новорожденного внука только ее ненавистью к Памфилу: ребенок сблизил бы между собой молодых, а ей зять не по нраву. Поскольку ни один из «обвиняемых» не может опровергнуть подозрения, не подвергая огласке двойную беду, приключившуюся с девушкой (сначала насилие, потом равнодушие молодого мужа), им приходится сносить упреки и терзаться душевными муками. В наибольшей степени это касается Памфила.