Читаем без скачивания Рукописи не возвращаются - Аркадий Арканов

- Чеками! - уточнил сатирик. - Это память от мамы.

Выложив четыреста рублей нашими деньгами из расчета один к двум за чек, обладательница купальника предложила коробейнику посетить мухославский вечерний ресторан обмыть покупку, воскресив тем самым угасшую было в Гайском надежду на продолжение. Но в ресторане выяснилось, что Дюймовочка пьет, как лошадь, да вдобавок к ним за столик подсела ватерпольная команда спичечной фабрики, семеро из которой оказались друзьями девочки. Гайскому это суаре обошлось в четыреста семьдесят шесть рублей, не считая битой посуды и оскорблений в его адрес. Так закончился для него период ловли на купальник, который плавно перешел в период ловли на сов местную жизнь. Но этот период остался для беспощадного сатирика незавершенным, чему тоже были соответствующие причины.

4

Вечером того дня, когда незнакомый автор всучил Алеко Никитичу тетрадь в черном кожаном переплете, Аркан Гайский ужинал с машинисткой Олей, ловя ее на совместную жизнь. Ужин происходил в недорогом, а потому любимом Гайским кафе неподалеку от редакции. Неожиданно за столом возник художник Дамменлибен.

- Зд-д д-д-о... - начал здороваться Дамменлибен.

- Здравствуй, Теодор, - скучно сказал Гайский, прекрасно понимая, чем все кончится.

- Бардак, - преодолел робость Дамменлибен, - ты Нелли знаешь она умная женщина тещу перевез на дачу бардак здорово Олюха дома все нормально? Аркул а как тебе нравится с работой зашиваюсь дай мне еще пятерку и я тебе буду должен шестьдесят девять для ровного счета щенок всюду гадит бардак здорово Олюха...

- Теодор, ты мой рассказ проиллюстрировал?

Дамменлибен сунул пятерку в карман:

- Мебель подорожала бардак ты мою Нелли знаешь тебе надо жениться здорово Олюха от тебя тот альфонс отстал? Пе-пе-пе-пе-редвигается твой рассказ Алеко звонил юбилейный номер готовится бардак щенок всюду гадит у него рукопись лежит из самотека пацан какой-то принес с голубыми глазами Глории нравится здорово Олюха к тебе этот автор не заходил?

- Нет, - ответила Оля, - я весь день печатала очерк Сверхщенского об истории Мухославска. В юбилейный номер.

- Молодой с голубыми глазами, - продолжал Дамменлибен, - ни фамилии ни адреса турки совсем обнаглели в папу стреляют бардак я у тебя пятерку взял? Петеньке в портфель наложили здорово Олюха мистика про какого-то мад-д-д-дранта...

- Про мадранта? - оживился Гайский. - Если это тот парень, с которым меня хотели познакомить в Москве, то он сын очень крупного человека... Мне давали читать... Я сказал тогда, что гениально, но на самом деле муть. Скучища и никакой сатиры... Бред под Маркеса... Но чей-то сынок... Скажи Алеко Никитичу.

- Если пойдет буду иллюстрировать а чей сын помнишь уж ты мою Нелли знаешь...

- Чей не сказали, но кого-то оттуда... Чушь собачья. Прозу любой может писать, а ты попробуй вскрой, когда душат!..

- Расскажите лучше анекдот, Аркан Гарьевич, - попросила Оля и погладила Гайского по плечу.

Гайский расценил этот жест как аванс, количество адреналина в его крови резко возросло, и он заверещал голосом кукольного Петрушки, входя в образ героев анекдота:

- Однажды один англичанин решил показать другому англичанину свой замок. "Вот здесь, - говорит, - живет моя прислуга. Здесь я принимаю гостей. Это моя столовая, это мой кабинет, это моя спальня..." Открывает он дверь в спальню и видит, что рядом с его женой спит незнакомый мужчина. "А это, - говорит, - моя жена". "А рядом кто?" - спрашивает другой англичанин. "А рядом я".

Оля дробно захохотала, и Гайский, воспользовавшись этим, поцеловал ей руку.

Теодор Дамменлибен мутно посмотрел на Гайского, пытаясь осмыслить услышанное. Затем, бросив это бесполезное занятие, обратился к сатирику:

- Я у тебя пятерку взял? Бардак здорово Олюха смешно слушай Аркуля возьми мне сто грамм ка-ка-ка-кап.

- Имей совесть, Теодор, - почти вышел из себя Гайский. - Я тебе дал пятерку.

- А т-т-т-т-ы-ы мне ее дал? - искренне удивился Дамменлибен. - Бардак щенок всюду гадит пойду Никитичу позвоню здорово Оля ах да я с тобой здоровался...

И Дамменлибен оставил их в покое.

- Не хотите прогуляться по воздуху, Ольга Владимировна? - сказал Гайский. - Могу пригласить к себе. Я написал новый рассказ "Архимед и ванна". О недостатках водоснабжения. Если напечатают, кому-то не поздоровится.

- Мне завтра к девяти в редакцию, Аркан Гарьевич, - мягко отказала Оля. - В другой раз хорошо?

Аркан Гарьевич потупился:

- У меня к вам серьезные намерения, Ольга Владимировна. Мы с вами две половинки одного сосуда, именуемого счастьем. Нас бросает в океане пошлости и некоммуникабельности и прибивает совсем не к тем берегам, к которым бы нам хотелось. Пойдемте ко мне, Ольга Владимировна, я вам почитаю. У меня дома есть портвейн и кое-что сладенькое. Вы не представляете, как трудно заниматься сатирой. Все завидуют. Все...

Ольга Владимировна вздохнула.

- Вы знаете, кто такой зануда? Это человек, которому легче уступить, чем отказать...

5

Алеко Никитич входит в лифт в восьмом часу вечера и нажимает кнопку шестого этажа. В портфеле у него материал Сверхщенского об истории города Мухославска, который сегодня вечером он должен прочитать и внести необходимую правку, а в голове - мысли о юбилейном номере. Уж так некстати накладывается одно на другое: и семь лет со дня основания журнала, и тысяча двести лет Мухославска, и годовщина с того знаменательного дня, когда Мухославск стал побратимом австралийского города Фанберры. Да еще в порядке того же панибратства и культурного обмена приезжает редактор фанберрского журнала "Диалог" господин Бедейкер, которого надо будет принять и носиться с ним на высоком уровне. В общем, дел невпроворот.

Он входит в квартиру и застает Глорию за своим рабочим столом. Включена настольная лампа. На Глории очки, и это свидетельствует о том, что она читает. На ее коленях дремлет палевый коккер-спаниель Дантон. Алеко Никитич снимает макинтош, влезает в домашние тапочки и подходит к Глории. Она предостерегающе поднимает правую руку: мол, не мешай, подожди минутку, я занята. Алеко Никитич наносит ей поцелуй в затылок и видит, что Глория читает ту самую тетрадку в черном кожаном переплете, которую еще днем он вынул из портфеля и оставил дома.

- Это поразительно интересно, - говорит она, продолжая чтение, - так неожиданно, так свежо, так необычно...

Глория уже несколько лет не работает, но зато занимается активной общественной деятельностью в городском Клубе любителей друзей человека, являясь вице-президентом.

- Где Машенька? - спрашивает Алеко Никитич.

- Машеньку Полина купает, - отвечает Глория, - а у Леонида спектакль.

Чувство неприязни к Леониду возникает под ложечкой Алеко Никитича, но он давит это чувство.

- Мне нужен стол, - говорит он.

- Алик, кто этот человек? - спрашивает Глория.

- А черт его знает. Ворвался в кабинет, минуя Зверцева. Положил передо мной тетрадку и заявил, что Зверцев правит Сартра... Вообще производит впечатление не совсем нормального. Глаза странные какие-то. Но самое интересное, что, когда я позвонил Зверцеву, оказалось, никто к нему не обращался, но он действительно в этот момент правил Сартра.

- У вас идет Сартр? - удивляется Глория.

- Да ни слухом, ни духом! Вам что, говорю, Зверцев, делать нечего, как только Сартра править? И знаешь, что он ответил? Что ему сегодня принесли перевод неизвестной работы Сартра, и он решил его немного поправить и предложить в журнал. Глупость какая-то.

- Сартр - это, разумеется, ваше внутреннее дело, - говорит Глория, но этот парень, - она указывает на тетрадь, - достоин внимания. Ты только послушай! - Она начинает читать с выражением:

"Мадрант похрапывал, распластавшись под пурпурным покрывалом..."

- Да, я просматривал, - пытается отмахнуться Алеко Никитич.

- Нет, ты послушай внимательно! - настаивает Глория. - Какая аллитерация! В одном только первом абзаце двадцать пять "р". Это создает напряжение и внушает властность! - И Глория продолжает:

"Поднявшееся над морем солнце бледно-шафрановыми лучами ударяло в плотные вишневые шторы, скрывавшие мадранта от окружающего мира и охранявшие его ночной сон. И чем выше отрывалось от моря светило, тем ярче возникала в покоях мадранта иллюзия разгоравшегося по ту сторону вишневых штор кровавого зарева.

Четыре фиолетовых арбака методично и плавно обмахивали мадранта благовонными опахалами. И когда мадрант ощущал кожей лба или щек легкое приятное дуновение воздуха, он понимал, что проснулся и что наступило утро. Очередное утро мадранта, утро ревзодов, утро этих фиолетовых арбаков, утро его народа и всей данной ему небом страны.

Иногда мадрант просыпался ночью. То ли от чересчур назойливой мухи, что было явным упущением со стороны арбаков, то ли от слишком сильного дуновения, вызванного опахалами, что тоже являлось оплошностью арбаков, то ли от тяжелого сновидения... Но, независимо от причины, сам факт ночного пробуждения мадранта означал смертный приговор всем четырем арбакам, которых утром наступившего дня бросали на съедение священным куймонам, чтобы не тратить на эту фиолетовую падаль драгоценный свинец, не тупить о них топоры и сабли, не осквернять их вонючими телами благородные морские воды и не отравлять землю погребением их мерзких останков.