- Попробовав моих когтей, негодяй взвыл и ударил по мне какими-то искрами. Я думаю, молниями! Вот, хвост обжег! – Степа всё больше входил в роль. Скоро придется выпускать на него домового, а то сам не угомонится. Зря, пожалуй, я так старалась научить его разговаривать. Болтливый кот – то ещё, оказывается, удовольствие!
Но тут Стёпка, по-видимому, решил продемонстрировать нам боевые раны и высунул из ушата свою гордость. Вместо роскошного пушистого хвоста из воды появился тощий мокрый прут. Увидав глаза Микеши, озарившиеся чистой радостью при виде этого позорища, кот смутился, прервал монолог, засуетился в лоханке и пробурчал:
- Ну, всё, я уже чистый, вытираться буду.
Оставив Степана сушиться на печке и доругиваться с домовым, я тихонько вышла из избы и села на серые от времени ступеньки. Было тихо. Куры с петухом куда-то попрятались, коза Манефа, поддавая любопытным носом, старательно выковыривала размокшие корки из птичьей кормушки. Домовой-дворовой Випоня, мелко переступая куриными лапами, убирался во дворе. Коровий череп уже висел на месте, воинственно посверкивая глазницами. Побитый ушат аккуратно примостился на приступочке у колодца. За высоченным, почти черным от старости и непогод частоколом теснился лес, еще пустой, едва начавший набирать почки после зимы, а пока скромно жмущийся к гордым вечнозеленым соснам. На оголенных ветках росшей у ворот березы увлеченно пререкались скворцы.
Я подперла подбородок кулаками и крепко задумалась. Если искры-молнии Степке не примерещились с перепугу, не приснились и не присочинились для красного словца (а, похоже, мой свежезаговоривший котик был очень даже склонен к устному творчеству), то нас всех, а именно меня и моих домочадцев, скорее всего, ожидают нехилые проблемы. Получалось, что Степан наткнулся в моем лесу на не особо дружелюбного настроенного мага, скорее всего – некроманта, которому зачем-то потребовался либо весь кот в сборе, либо отдельные его части. А ни для чего хорошего это понадобиться не могло…
И мне с этим магом было не справиться. Колдунья, как я уже говорила, из меня никудышная.
Семь лет назад бабушка Полеля подобрала меня, полумертвую от усталости, голода и холода, в лесу, куда меня отправила за хворостом тетка Броня, у которой я тогда жила.
Мои родители погибли во время пожара, безуспешно пытаясь вытащить из полыхающей избы братика и сестричек. Меня спасло то, что в страшный ветреный день, когда сгорела почти половина нашей деревни, я находилась у сестры отца, жившей от нас верстах в десяти. Бездетная вдовая тетушка Всемила очень любила своих племянников и частенько брала кого-нибудь из нас к себе погостить. В этот раз повезло мне. После гибели брата и его семьи, я осталась у Всемилы насовсем.
Мне повезло дважды. У села Запутье, где жила тетушка, на поросшей кислицей и клевером горушке стоял светлый, словно полупрозрачный храм Молодого Бога. Звонкие колокола его разгоняли нежить на многие версты вокруг. Худенький светловолосый священник не жалел сил на то, чтобы уговорить селян посылать к нему детей учиться грамоте. Детей отпускали неохотно. Прихожане храма ещё готовы были терпеть подобное баловство, считая его чем-то вроде епитимьи или богоугодного дела во искупление грехов. Приверженцы же старых богов и вовсе полагали учебу блажью, мешающей их отпрыскам ударно трудиться на полях и огородах. Впрочем, особого противостояния между религиями не было, старые и новые боги вполне мирно уживались друг с другом, и дети из староверческих семей порой появлялись в домике, прилепившемся к воздушному храму.
Тетушка Всемила привела меня к отцу Яромиру сама. Я быстро выучилась читать и писать, прочла всю скромную библиотеку священника, четыре книги, имевшиеся у тетушки, а так же черный засаленный фолиант, найденный в чулане у сельского старосты его сынишкой. К огромному удовольствию отца Яромира и радости тетушки, у меня обнаружилась отличная память: однажды прочитав любой текст, я запоминала его наизусть, даже если не понимала, о чем в нем говорится (а чаще всего так и бывало).
Четыре действия арифметики мне тоже дались без особого труда.
Пару лет спустя в начале весны в наше село пришла грудная лихорадка. Никакие отвары и настойки не помогали сбить жар, унять ломоту в костях и кровавый кашель, побороть слабость. Люди ложились один за другим, чтобы больше не встать. Те, кого лихорадка почему-то не трогала, метались из избы в избу, пытаясь хоть как-то помочь умирающим, но все было, по большому счету, без толку. Почти никто из тех, кто заболел, не выжил; лишь несколько человек чудом вырвались из раскаленных трясущихся лап страшной болезни.
Так не стало тетушки Всемилы; не пощадила грудная лихорадка и отца Яромира. Я осиротела во второй раз.
Присматривать за мной взялась дальняя то ли родственница, то ли свойственница Всемилы - невесть откуда объявившаяся тетка Бронислава. Взялась не просто так – за избу. Село с трудом приходило в себя после мора, желающих опекать сироту больше не нашлось, претендентов на жилье – тоже, и вовремя подсуетившаяся Броня в один миг вселилась в наш дом. Вместе с ней приехали три узла с барахлом, кривой муж Пилип и двое толстых драчливых мальчишек, Понька и Донька, отпрыски вышеупомянутой пары.
Мне быстренько выделили угол в сенях – благо, холода уже практически кончились, вода в ведре, стоявшем под дверью, почитай что почти и не замерзала по ночам, - а также подробно очертили круг моих повседневных многочисленных обязанностей. Теперь я должна была ходить за скотиной, носить из колодца воду, убираться в избе и на дворе, заниматься огородом, готовить пищу и многое другое. Летом Пилип пристроился к деревенскому стаду – не то в пастухи, не то просто так, на подхвате, лишь бы из дому свалить. Понька с Донькой были вечно заняты тем, что дрались и ели, а тетка Броня за всеми присматривала, а также обсуждала увиденное с соседками. В общем, зажили мы просто-таки лучше прежнего!
В тот вечер тетка варила курицу - дело было накануне Кощеева дня{1}. Я знала, что назавтра она в одиночку слопает бледную птицу, а косточки пойдет закапывать в глухом углу, «чтобы из них потом цыплятки народились». Сегодня она всё утро подробно обсуждала этот народный обычай сперва дома с мужем Пилипом, затем на улице с соседкой, а я, чистя печку, таская воду, подметая двор, всё удивлялась: как это она ее сама съест? Ни с кем даже не поделится? Впрочем, я бы тоже с удовольствием сгрызла эту курицу, как, впрочем, и любую другую – от постоянного недоедания меня подташнивало, слегка кружилась голова.
- Славка! - теткин голос выдернул меня из-за печки, где я спала зимой, когда сени всё-таки начинали промерзать насквозь. – Давай-ка одевайся, да топай в лес. У меня закончился хворост. Принеси сейчас же.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
