— А я не согласен, — кричал долговязый курсант. — Подумаешь! Двинул какой-нибудь сволочи в морду — и получай два года. А за что, собственно говоря?! За то, что девушку защищал от хулигана?! И на вот тебе — превысил пределы необходимой обороны. Тут что-то не так!
— А ты, Степка, как станешь доктором юридических наук, так и внесешь поправку в закон, — подшучивали ребята.
— А чего там вносить поправку, — снова пустился в рассуждения Степан. — Мы, бывало, в Севастополе как выйдем в увольнение с братвой — так не одному оставляли поправку на физиономии.
Ребята смеялись.
— Ну, брат, поплачут от тебя ташкентские хулиганы. Коленки у всех задрожат, как выйдешь в город.
— Знаете, ребята, — заговорил, смущаясь и краснея тот самый парнишка в очках, с которым мы стояли на остановке трамвая, — я бы все статьи уголовного кодекса высек на мраморном столбе. А этот столб установил бы в центре города. Пусть все читают и знают наш советский закон.
— Мы же не язычники, — прервал его Степка, — устанавливать столбы. Ерунду какую-то выдумал. Начитаются преступники законов и будут тебе же, дурню, голову морочить. Тогда попробуй, засуди его.
— Эх, Степка, дурья твоя голова. Что, по-твоему, все люди преступниками родятся? Я вот точно не знаю, но Вадим прав, — вмешался в разговор Толик Федоров. — По-моему так: если бы люди знали закон, то меньше бы совершали преступлений.
Но спор наш остался незаконченным. Внезапно в казарму ворвался пронзительный вой сирены. Ребята с непривычки вскочили, одни побежали к выходу, другие остались растерянно стоять, не зная, что им делать.
Через несколько минут мы сидели в машине, обыкновенном крытом милицейском фургоне, Я сидел в нем впервые и с интересом рассматривал внутреннее устройство. Ребята попритихли, от их веселья и беспечного настроения не осталось и следа: никто не знал, что же будет дальше.
Но вот в темноте кто-то скомандовал:
— Поехали!
Машина рванула, и к нам в кузов на ходу вскочил подполковник Мирный — начальник нашего курса. Его внешность не соответствовала фамилии. По мнению курсантов, это был не человек, а ходячий устав. Он делал замечания за каждую мелочь. Весь день только и слышно: не садитесь, не стойте, не бегите, поправьтесь, застегнитесь, отвечайте по уставу. Взгляд у него холодный, требовательный, не допускающий возражений.
— Товарищи курсанты! — обратился он к нам. — В районе Куйлюка пьяные хулиганы развязали драку. Нам следует навести порядок.
Несколько минут мы ехали молча. Каждый по-своему готовился к первой операции. Меня била какая-то непонятная, непрошеная дрожь. Я пытался заглушить ее, напрягал мускулатуру, но это неприятное состояние не проходило. Отчего бы! Ведь я не боялся встречи с хулиганами, но поделать с собой ничего не мог, видимо, это закономерно для первого раза.
Машина резко затормозила. Мы выскочили на небольшую площадку, окруженную глинобитными домиками. Под фонарем группа прохожих что-то объясняла работникам милиции. Поодаль стояли несколько мотоциклов с колясками и милицейский фургон. К нам подошел майор милиции, что-то сказал Мирному. Тот приказал нам садиться в машину. Когда мы тронулись в обратный путь, подполковник объяснил:
— Здесь обошлось и без нас, подоспели рабочие завода Октябрьской революции.
После вчерашних споров и первого выезда по тревоге в город, мы с особым интересом слушали лекции по уголовному праву и с нетерпением ждали последних двух часов занятий.
Предстоял первый урок по борьбе самбо. В молодости каждый мечтает быть сильным и ловким. А для работников милиции самбо — еще и оружие, которое помогает им выходить победителями из самых трудных поединков. Изучая с каждым днем все новые и новые предметы, мы понимали, что вступили на трудный путь, требующий от нас не только физической силы, смелости и ловкости, но и обширных знаний.
Мне нравились ребята, связавшие свою судьбу так же, как и я, с нелегкой милицейской службой: Толик Федоров — чубатый пограничник, в прошлом кубанский казак; бывший суворовец Вадим Стриженов; балагур и весельчак, не желающий и по сегодняшний день снимать матросской тельняшки, Степан Заболотный; спокойный и добродушный Анвар Алимов — вчерашний колхозник из-под Ташкента. Разные дороги привели нас сюда, и здесь начинается для всех нас жизнь трудная, полная опасностей и очень ответственная.
Глава четвертая
В течение недели мы стреляли из пистолета, водили автомашины, изучали топографию, азбуку Морзе, работали на рации, слушали лекции по криминалистике, судебной медицине и психиатрии, уголовному праву и другим наукам — в общем, дни и часы были заполнены до отказа напряженной учебой.
В неделю раз, по субботам, нам, ташкентским, разрешалось уходить в увольнение с ночевкой. Дома уже привыкли видеть меня в милицейской форме, да и я сам чувствовал себя в ней так, как будто всю жизнь носил синий китель с курсантскими погонами.
И все же, когда бы я ни подходил к дому, каждый раз слышал чьи-нибудь возгласы:
— Гляньте, гляньте, бабоньки, Алексей наш идет!
Этого бывает достаточно, чтобы из домов, как бы ненароком, кто с ведром, кто с веником, выходили женщины. Они здороваются со мной, осведомляются о моем здоровье, заводят разговоры, большей частью, о всяких небылицах. С особым усердием делает это тетка Акулина. Как-то завидев меня, она, низко поклонившись, спросила:
— Небось, трудно тебе, Лексей, с бандитами-то оборачиваться? Они ведь вон какие, с пистолетами ходят. Недавно слышала я на базаре от одной женщины, которая капусту продавала. Пришел, эдак, к ней один мужчина да и говорит: «Можно я около вас капустой торговать буду?» А сам рядом поставил мешок и пошел будто бы за весами. Пошел и с концом. А женщина эта, не дождавшись его, директора позвала и объяснила ему, вот так, мол, и так, оставил человек мешок с капустой, а самого нет и нет. Тот возьми да и развяжи мешок, а в нем — человеческие головы.
И тетка Акулина, покачав головой, заохала:
— Ужас-то какой! Что это делается на белом свете?! Ты, милок, не знаешь, поймали этого бандита?
Я хотел объяснить тетке Акулине, что это все небылицы, но в это время проходивший мимо нас кладовщик Семен гаркнул:
— Что, мать, провинилась что ли, стоишь перед ним на вытяжку? — и, покосившись в мою сторону, пробурчал: — Ходят тут всякие бездельники, людям голову морочат.
Тетку Акулину как ветром сдунуло, а Семка, ехидно улыбаясь, прошел мимо меня своей косолапой походкой.
И такое повторяется каждый раз, когда я появляюсь в нашем огромном дворе. Семка, завидев меня, всегда пытается отпустить в мой адрес очередную колкость.
Однажды его назойливость вывела меня из терпения, и я было двинулся к нему. Почувствовав недоброе, Семка прибавил шагу, а затем перешел на бег, хотел скорее улизнуть в свою калитку, но споткнулся и угодил в канаву с помоями, куда только что тетка Акулина вылила грязную воду после стирки.
Вся злость моя к нему исчезла, и я, от души рассмеявшись, пошел к себе домой.
В одно из увольнений я ночью проснулся от непонятного шума, доносившегося со двора.
— Ой! Что-то там происходит? — услышал я испуганный возглас матери. Она вскочила с кровати и выбежала во двор.
В открытую дверь ворвался истошный крик:
— Помогите! Убивают! Помогите, люди!
Почувствовав что-то неладное, я натянул на босу ногу сапоги, накинул на плечи китель и на пороге столкнулся с теткой Акулиной. Ее седые волосы были растрепаны, правый рукав платья от самого плеча до локтя разорван, на лице испуг.
— Ой! Леша, помоги! Семку убивают, — закричала она навзрыд.
Не обращая внимания на вопли тетки Акулины, я выбежал на улицу. Моросил дождь. В дальнем углу двора у Семкиной калитки столпилось несколько кричащих женщин.
Подбежав, я увидел, как здоровый мужик, ухватив Семку за грудки, бил его головой об стенку. Семка не сопротивлялся.
— Что же ты делаешь? Ведь ты убьешь его! — кричала какая-то женщина.
Вокруг дерущихся мужчин не было, только одни женщины, словно в нашем дворе и мужчин-то нет.
Не раздумывая, схватил я мужчину за плечо и, сильно дернув на себя, заломил его руку за спину, да так ловко, что даже сам удивился. Ведь именно этот прием не удавался мне на последних тренировочных занятиях по самбо. Мужчина заревел от боли.
Женщины вокруг что-то шумели. Не обращая внимания на них и не отпуская руки, я повел полусогнувшегося мужика в сторону от домов. Вдруг он прохрипел:
— Отпусти, курсант, зря силу тратишь. Я же никуда не убегу.
Поразмыслив немного, я ослабил ему руку. Он выпрямился, и только тут я заметил, какая громадина стояла передо мной. В первую секунду мелькнула мысль, что сделал я это зря. Возиться с таким геркулесом дело не из приятных. Но мои опасения оказались напрасными. Лицо его приобрело спокойное выражение, и он, оправившись, сказал:
— Спасибо тебе, курсант. А то ведь я мог его и ухлопать. И тогда снова к «хозяину», и чего доброго за эту скотину получил бы «вышку».
