рубил дрова. Он поднял глаза на меня, еле заметно улыбнулся, пожал плечами и дал знак, чуть мотнув головой, что как планировали вчера, сегодня ничего не получится – ведьма настроена враждебно. Я отворил скрипучую дверь, прошел через темные сени в избу, закинул дровишек в топку – уже было зябко – растопил кормилицу, залил себе чудодейственного отвару, что советовали Сёстры и уселся на узенькую лавочку перед заиндевевшим окошком и стал смотреть на проходящих мимо подвыпивших мужиков и брешущих на них без умолку баб, медленно но верно заходящее за зимний горизонт солнышко, детишек играющих в снежки и крепости, собак лающих на прохожих и лижущих собственное замерзшее дерьмо.
Самый короткий день в году подходил к концу – приближалась самая длинная ночь.
Солнце скрылось за горизонтом. В окнах заснеженных домов стал загоратся свет. Дым пуще прежнего завалил из печных труб старых изб. Детей загнали домою со двора. На улице стало значительно меньше люда, все-таки не колядки, только совсем запущенные уксусы пытались добраться до своих изб, то и дело в потьмах налетая, кто на пень, кто на сугроб, кто поскользнувшись. Уже давно никого не было и только свет в соседних избах горел, когда Фомич, Кузьмич и Петрович, проковыляли мимо моих окон в сторону конца деревни, где жил старый слепой гармонист Петр Игнатыч, вытворявший на баяне любые заморские сложнейшие композиции. Они так громко обсуждали тех же купцов, что и давче, так аж было слышно за двойной утепленной оконной рамой. Я так задумался, представляя, как эти купцы могли проезжать мимо нашего села, застрять здесь в лесу и замерзнуть насмерть, а голоса их давно уже затихли, остался только треск горящих дров в печи. Он умиротворял, рассказывал свои истории. Которые были непонятны никому, но в то же время каждый, слушая их открывал что-то свое, кто о чем задумывался, то и представлял, глядя на языки пламени, играющие на стенках топки причудливыми человечками; на огонь окутывающий чернеющие полешки; на струи невидимого вещества лижущего свод печи; на дым, струящийся из под свода в дымоход. Я сам не заметил, как переместился в теплое кресло подле открытой печи, плеснув себе в объемистую кружку горячего медового збитня. Я прокрутил еще раз этот самый короткий день. Так много интересных событий произошло за самый короткий день в году, сколько не происходило, может и двадцатого июня. Больше всего меня мучило знает ли Груша про Сестёр и знают ли Сёстры про неё. И что бы было если бы они знали в самом деле, если и так не знают. Громкий стук в дверь заставил меня встрепенуться от своих глубоких мыслей. Пока я поднимался с кресла, в избу уже влетел Егорыч с бутылкой водки – на секунду когда я поднимал глаза кверху, мне показалось, что у него светились глаза, а на голове вместо волос выросли три маленьких кривых рога – он залетел, радостный прямо в чулан, где я и сидел перед печным порталом, что-то бормотал, непонятно, но радостно, всучил мне бутылку, зная где у меня лежит сушеное мясо и сало, сам всё достал, с полки взял ржаного хлебу, налил по четверти стакана каждому, протянул мне, стукнулся и, не дожидаясь меня, опрокинул свою дозу. Закусывать не стал, хотя нарубил себе на скоря хлеба с салом и огурчика конечно же рядом положил; а только лишь сильно втянул в ноздри запах с засаленного рукава. Егорыч сразу повеселел и начал рассказывать, что эта старая ведьма, которую в деревне называли его женою, сегодня вытворяла весь Божий день. По его словам она принялась с самого его пробуждения (точнее громыхала своими сковородкам на кухне так, что он встал с больною головой не по своей воле) клясть его что есть мочи, обзывать пьяницей и лиходеем, приписывать ему все смертные грехи, которые он не замедлил вытворять прошлой ночью, как имел совесть прийти от проклятого соседа, такого же беспробудного пьяницы ,как и он сам. Никто и не спорил, что страшнее греха, чем пьянство и нет на белом свете и что уподобляться свиньям, что хрюкают в закуте и то и дело знай, что валяются в грязи, никак не можно разумному прямоходящему человеку; но так драть горло над больным с утра после вчерашнего человеком грех, по разумению больного был не менее тяжек, чем и само пьянствование. Прекративши ругать беднягу, жена строго настрого наказала ему натаскать воды и нарубить дров, пока сама ходила к соседкам за вяленой колбасой, хотя ясно было, что это просто было предлогом, чтоб посидеть попить чаю и поперемывать мужьям и без того уставшие и поизносившиеся от тяжелого физического труда косточки. Егорыч пошел под коромыслом и двумя кадушками в малый колодец за нашими домами в вершине. Голова, по его словам, немного отпустила и он уже почти радостный прибежал на колодец, отворил его, закинул ведерку и стал набирать воды, как вдруг из темноты на него вылезло, что-то невообразимое, будто водяной, но только женского похоже пола, до пояса нагое, сине-зеленого цвета, всё липкое и в тине – повалило бедного мужика на снег. Благо у колодезя было полно льду и, падая, Егорыч удачно прихватился затылком о мерзлоту. Очнулся один, весь в воде, ведра с коромыслом улетели под бугор. Почудилось ли это ему, иль взаправду было, он так и не понял и, набравши воды, быстро полетел в дом рубить дрова, когда затем и встретился со мной заходящем домой. Сколько он там пролежал, осталось неизвестным. Но я за это время успел обежать всю деревню раза так два, а то и три. Забыв про гнев жены, Егорыч осмелел и вытащил меня на мороз. Идея его заключалась в походе до Болтунихи, где и до́лжно было продолжить веселье. Мы двинулись в сторону корчмы, странно для себя наблюдая необычное зарево то ли над церковью на Поповом бугре, то ли над кладбищем за церковью; но, однако ж выпимши уже изрядно, не обращая на то остального внимания. Дойдя по скользкой деревенской дороге до пятака, мы завалились в шинку. Внутри было полно пьяного люду. Тут и там орали друг на друга мужики, с ними спорили бабы, шум стоял неимоверный, билась посуда, проливался самогон и пиво. В закутке за длинным узким столом в окружении бутылок и кружек сидела полусонная бабка Болтуниха, изредка порявкивая на особо шумных посетителей. И надо сказать, что ее всегда все слушались, а то если впадешь в немилость, больше не нальет. У хозяйки
