Они были уже на Варварском крестце.
— Вот здесь, сказывают, и загорелось тогда, — показал Васка на новые, ещё пахнущие свежею стружкой хоромы князей Татевых в начале Ипатского переулка.
— Эх, брат, когда б Москва час от часу не горела, сама бы давно по бревнышку раскатилась. Один Кремль бы стоял. Что там у тебя в суме?
— Полотенца ручное да личное, рубаха. Хлеба ещё захватил. «Часослов» ещё печатный…
— Казна твоя где?
Васка развел руками.
— Не пропадем! Как смекаешь, отдавать перстенёк или нет? Сниматься отсюда пора, и без того засиделись на Москве бесстыдно. Да и тесновато тут становится… Вот и пришли. Добро пожаловать, сын казацкий, в наши палаты!
Чернобородый, закопченный кузнец открыл им ворота и что-то буркнул Бажену, а тот в ответ скривился. Бухнула дверь клети, наёмного жилья скоморошьей ватаги. Острая вонь шибанула Васке в нос. Когда глаза привыкли после солнца, рассмотрел Васка, что посреди клети сидит на цепи большой полуоблезлый медведь. Завидев весёлого, зверь начал ему кланяться и просить лапами. В углу дымилась куча помету. Скоморох снял шапку и поклонился медведю в ответ:
— Михайла Иванович! Сей вот — Василий Березанский, новоприбылой наш товарищ. Прошу любить и жаловать, — и Васке на медведя показал. — А сие — главный ватаги нашей кормилец, самолучшей ярославской породы. Учён, только говорить не хочет… Да не бойся, зубки у него подпилены, а своего он не помнёт.
Медведь посмотрел на Васку действительно умными, прямо-таки человечьими глазками и поклонился теперь ему. Мальчик достал из сумы корочку и, сам удивляясь своей смелости, дал её с ладони. Проглотив угощение, зверь принялся обнюхивать суму.
— Ему б винца лучше, — не оборачиваясь, заметил Бажен.
Он тряс за плечо мужика, спавшего на лавке под полушубком. Тот мычал всё громче, но не просыпался. Бажен скатил его на пол. Мужик поднял, наконец, голову и принялся изумленно озираться.
— Ты что ж это, Филька, зверя не выводишь? Хозяин обижается. Поди-ка убери.
— Цей таков? — не отвечая, показал мужик на Васку. Черноволосый, густобородый, глазки имел он маленькие и совершенно медвежьи. Это был, конечно же, поводырь медведя. Когда Филя поднялся на ноги, увидел паренёк, что ростом они почти одинаковы, только скоморох раза в три его толще. Похоже, что в детстве своем рос он не вверх, а вширь.
— Будет сей отрок нам товарищем. За козу плясать будет. Звать Ваской, сам сирота. Грамотный и чтёт скорописное бойко… А писать умеешь ли?
— Умею.
— К цему в ватцаге грамоцей? — почесываясь, пробурчал медведчик. — Луцше бы плясовую суку купили… То дельце дородно.
— Купишь её… Чем Мишу кормил?
— Не ели ещё.
— Томилка где?
— Недалецко.
— Завтра снимаемся. Надо хоть на харчи дорожные заработать. На Москве говорят: пришли датские послы и стали на месте обычном.
Филя взглянул вопросительно.
— Нa Посольском дворе. В Занеглименьи, у самых Никитских ворот.
Филя кивнул.
— Попробуем их позабавить. Только стрельцов подарить нечем, чтоб допустили.
Филя пожал плечами.
— Убери пока за Мишей. А ты, Вася, с нами пойдёшь. Поглядишь, как работаем.
— Лучше бы мне тут пересидеть. Вдруг дядьку Гаврилу встретим…
— Беглый? — Филя возмущенно посмотрел на Бажена. — Мало цебе, атаман?
Стукнула дверь. Это пришёл, как малий понял, третий скоморох, Томилка. Был он костист, хмур, неприветлив. Васка никогда бы не поверил, что скоморохи бывает такими. Поговорив о непонятных пока ему своих делах, весёлые споро собрались, вывели Мишку и вышли сами, нагруженные потешными снастями. Клеть сразу показалась нежилой, давно заброшенной.
Васка посидел на лавке, потом достал из сумы горбушку и поел хлебца. Собрав крохи в ладонь, привычно забросил их в рот. Кучу в углу Бажен заставил-таки медведчика убрать, но острый запах остался. Беглец лёг на лавку, накрылся с головой своим тулупчиком и тихо заплакал.
Глава третья, а действие её происходит на дороге под Курском, где наших скоморохов ожидали, как оказалось, новые знакомства
Прошёл месяц. Всё, что растёт на земле, ярко зазеленело, а Васка загорел, окреп и даже (так казалось ему) подрос, и смешно было теперь вспоминать о тех старых страхах и опасениях. Он почти совсем освоился в ватаге, а главное дело, по душе пришлась ему походная жизнь, полюбил глядеть, как выплывают из-за поворота леса и бугры; сперва неловко и даже стыдно было, а теперь уже нравится входить в новую деревню, примечать, зажиточны ли люди, как построена церковь, встречаться взглядом, гордо подбоченившись, с изумленно-любопытными глазами детей… А было, было чему дивоваться. Васка и сам успел подучиться новому ремеслу, хоть чтение и письмо, ей же ей, давались ему легче.
Правда, в начале похода, особенно когда пришлось скоморохам отпустить нанятого на Москве возчика и брести с поклажей от села к селу, было беглецу с непривычки тяжко. Потом ватаге повезло. В Курске на конских продажах поиграв, они заработали уже совсем прилично, и атаман с Филей, захватив с собой и Васку — для научения, отправились прицениваться к лошадям. Бажен после признавался, что рассчитывал только на московское авось: за те два с полтиною, что могли они дать, ничего, кроме травяного мешка, жердями подпертого, не купишь.
И вдруг попали на мужика с польской стороны, из Ромен, который продавал мерина лет одиннадцати, голубого, однако на их дело годного. Знатоком в конских покупках считался Филя. Посмотрев, где надо было, он скривился. Бажен на всякий случай спросил цену. Мужик, не отвечая, осведомился, сколько они дают. Бажен начал торговаться с двух рублей — и мужик сразу ударил по рукам!
Потом, когда отдали по алтыну таможенному голове и поглядели за свои деньги, как писец записывает покупку в книгу, мужик разговорился. Оказалось, что он дал обет — избавиться от меринка не торгуясь. Три года с ним промучился: домовой Голуба невзлюбил, а тут уж ничего не поделаешь. И хлев сам собою загорался, и с жёнкою нелады, и чего уж только не случалось… Продал было Голуба в соседнее село, и там у хозяина началось такое же лиходейство, пришлось деньги назад отдавать. Бажен заверил мужика: у них-де, людей походных, старичка домашнего нет, да и завестись ему, домовому, негде. Потом купили телегу по сходной цене. Упряжь сторговали, уж совсем поверив в свое покупательское счастье — она оказалась гнилой…
Голуб пока никак не проявлял своего дурного нрава. Может быть, оттого, что боялся Мишки: все прижимал уши и косился в ту сторону, откуда несло медвежьим духом. Телегу тянул ходко. Васка горько сожалел, что никто из московских знакомцев не видит его сейчас с кнутом и вожжами.
За его спиной Бажен спросил сонным голосом:
— Слышь, Филя, это про вас, пошехонцев, такое сложили? Вот:
Гаманяць, гаманяць,Я и пошел доганяць.Думал — то люди,А то пошехонцы.
Филя промолчал. Бажен, позевывая, перебрался к Васке и забрал у него вожжи.
— Отдохни. Я эту дорогу знаю, тут вскорости такие ухабы пойдут…
Телега выехала на пригорок. Теперь лес справа поредел, и видно было, как там, за верхушками сосен катится, не отставая, красное закатное солнце.
Филя подтянул на цепи Мишку, бежавшего, переваливаясь, рядом с телегой, побурчал ему в мохнатое ухо, расстегнул ошейник с намордником и хлопнул по спине. Взвилось облачко пыли, зверь радостно взбрыкнул задом и пустился в кусты.
— Филя, а ты не боишься, что Мишка сбежит? — спросил Васка, отчихавшись.
Медведчик смотал цепь и ответил неохотно:
— Поймаю — гляделки выколю. Он знаець.
— Откуда ж знает?
— Дак сказано ж было ему давно.
Васка помолчал, прислушиваясь к треску в кустах, подумал-подумал и решился:
— Слышишь, Филя, это у вас, пошехонцев, когда один мужик из пищали стреляет, то другие в дуло заглядывают: смотрят, как пуля вылетать будет, а?
Филя подумал, потом коротко замахнулся. Шутник не успел увернуться, в ухе у него загудело.
— За что, Филя?
Обидчик молчал. Бажен сказал весело:
— А поделом. Мал ты ещё со старшими шутки шу… шутить. Н-но! Н-но!
Он привстал и хлестнул Голубя кнутом. Почти сразу же раздался страшный свист. Свистели так лихо, что у Васки заболело ушибленное ухо. Он не видел уже, что там происходило впереди, но телега стояла, а из кустов прямо на него продирался здоровенный мужик с рогатиной. «Разбойники», — подумал Васка, ничуть не испугавшись: это ему, конечно же, снилось. Свист смолк.
— Здорово, господа купцы! Пожалуйте в гости ко мне, атаману Петьке Бособроду. Молитесь, кто умеет.
— Какие ещё там купцы… — протянул жалостно Бажен.
— Тащи их, ребята, на стоянку. Головы замотайте, а то вдруг ещё отпустим… Находит и на меня весёлый стих.
