Читаем без скачивания Чаша и крест - Нэнси Бильо

— Эти бани построили еще римляне, — пояснила нам женщина, руководившая процессом моего исцеления. — В нашем городе когда-то была большая площадь, называемая форумом, а еще имелось немало храмов и даже театры. Все это уничтожили саксы, но под землей многое сохранилось. Так сказать, город под городом.

Хозяйка целебных источников аккуратно взяла мою голову и повернула ее в одну сторону, потом в другую.

— Как вы себя чувствуете, милая? Прилив сил ощущаете?

Доброй женщине очень хотелось сделать все так, чтобы мы остались довольны. За пределами Лондона почти никто, за исключением представителей высшей знати, не знал, как много потеряло семейство Стаффордов после падения герцога Бекингема, старшего брата моего отца. Бекингема казнили по ложному обвинению в государственной измене, и почти все родовые земли Стаффордов перешли в руки короны. Но здесь, в Кентербери, нас с матушкой по-прежнему еще принимали за важных персон.

— Мне гораздо лучше, — пробормотала я.

Женщина горделиво улыбнулась. Я посмотрела на матушку. Но та лишь поменяла местами руки, лежащие у нее на коленях. Ее мне провести не удалось.

Я ожидала, что на следующее утро мы поедем обратно в Лондон. Но не успела я встать с постели, как явилась матушка и прилегла на кровати рядом со мной. Она повернулась на бок и стала расчесывать пальцами мои волосы, как часто делала, когда я была еще маленькой. У нас с ней были одинаковые локоны — длинные и черные. И хотя с возрастом волосы ее поредели (по правде говоря, они лезли целыми прядями), матушка совсем не поседела.

— Хуана, — сказала она, называя меня на испанский манер. — Нам надо сегодня встретиться с одной молодой монахиней. Я уже обо всем договорилась.

Меня это нисколько не удивило. В Испании все родственники матушки отличались набожностью и постоянно посещали монахов и монахинь. Они разъезжали по аббатствам, в изобилии разбросанным по склонам кастильских холмов, молились в церквах, припадали к святым реликвиям или предавались благочестивым размышлениям в суровых монастырских кельях. Религиозным семьям, жившим в окрестностях Стаффордского замка, было до них далеко. «Хоть целый день скачи, ни одного порядочного монаха здесь все равно не встретишь», — частенько сетовала моя родительница.

Мы стали собираться в дорогу, и матушка рассказала мне про сестру Элизабет Бартон. У этой монахини из ордена бенедиктинцев была необычная судьба. Всего лишь двумя годами ранее она была служанкой в доме архиепископа Кентерберийского. А потом вдруг заболела и несколько недель пролежала в горячке без памяти. Очнулась совершенно здоровая и сразу же осведомилась о самочувствии соседского ребенка, который тоже заболел, но уже после того, как сама девушка потеряла сознание. Так что она никоим образом не могла знать о его болезни. И с того самого дня распространились слухи: Элизабет Бартон каким-то непостижимым образом известно абсолютно все, что происходит не только в других помещениях дворца архиепископа, но и в чужих домах, даже в тех, что расположены очень далеко. Архиепископ Уархам приказал самым тщательным образом обследовать молодую служанку и в результате пришел к выводу, что дар ее подлинный и не подлежит сомнению. Было решено, что Элизабет Бартон должна дать обет, постричься в монахини и тем самым защитить себя от соблазнов мирской жизни. Ныне святая дева Кентская, как ее теперь называли, пребывает в монастыре Святого Гроба Господня, но иногда удостаивает избранных аудиенции: как правило, она принимает тех, у кого имеются к ней неотложные и животрепещущие вопросы.

— Молитвы ее обязательно помогут тебе, Хуана, — сказала матушка, заправляя мне волосы за уши.

Было время, когда встреча с подобной монахиней крайне заинтриговала бы меня. Но сейчас я, признаться, не разделяла надежд матушки. А потому, не говоря ни слова, лишь призвав на помощь служанку, я стала одеваться.

Чуть больше года назад, внезапно покинув двор королевы Екатерины Арагонской, я впала в ужасное состояние и не хотела ни с кем разговаривать. Целыми днями лежала в постели, сжавшись в комочек, и плакала. Я отказывалась от еды, и матушке приходилось насильно кормить меня. Все думали, что причиной было страшное потрясение, которое я испытала, случайно став свидетельницей невероятной сцены: Генрих VIII объявил королеве о расторжении брака, несчастная в ответ разрыдалась, а ее супруг и наш монарх в ярости выскочил из комнаты. Это случилось в первый же день моей службы, когда я, заняв место своей матушки, приступила к обязанностям фрейлины Екатерины Арагонской, которую считала женщиной поистине святой. Разумеется, расторжение монаршего брака — страшный скандал. Но матушка с самого начала подозревала, что дело тут было не только в этом. Сотни раз она донимала меня настойчивыми вопросами. Но я и подумать не могла о том, чтобы рассказать правду ей или отцу. И не только потому, что мне было невыносимо стыдно.

А во всем виноват был Джордж Болейн. Этот самоуверенный молодой человек повсюду хвастался, что пользуется особым покровительством короля: ведь его сестра Анна была любовницей Генриха, а впоследствии стала его второй супругой. В тот страшный день Болейн подстерег меня в темном углу и, воспользовавшись тем, что был гораздо сильней, одной рукой зажал мне рот, а другой принялся бесцеремонно щупать меня и наверняка изнасиловал бы, но ему помешало внезапное появление короля. И если бы мой отец, сэр Ричард Стаффорд, узнал об этом, то наверняка убил бы Джорджа Болейна. Я уж не говорю о матушке, в чьих жилах текла кровь древнейших испанских родов: ее месть оказалась бы еще более беспощадной и яростной. И потому я упорно молчала, не желая подвергать отца с матерью опасности. Во всем, что случилось, я винила только себя. Я твердо решила, что не стану разрушать жизнь своих родителей, да и других Стаффордов из-за такой глупости.

К концу лета 1527 года на меня напала какая-то странная апатия. В глубине души я была даже рада этому как своего рода передышке, сменившей бурные, изматывающие переживания, но мое состояние крайне встревожило матушку. Она не могла поверить в то, что я начисто утратила интерес к чтению, музыке и другим занятиям, которым еще недавно предавалась с огромным удовольствием. Следующие несколько зимних месяцев показались мне самыми длинными за всю мою жизнь: я не жила, а существовала; серые безрадостные дни тянулись невыносимо медленно, по капле высасывая из меня жизненные соки. В Стаффордский замок срочно вызвали аптекаря, и он поставил диагноз: меланхолия. Однако его, в некотором смысле, коллега — брадобрей, владеющий искусством отворять кровь, напротив, сказал, что я слишком флегматична. Два противоречащих друг другу заключения требовали взаимоисключающего лечения. Родительница же моя явно была не согласна с обоими специалистами. Пришла весна, и, ухаживая за мной, она решила довериться собственному материнскому чутью. В результате я выздоровела, хотя прежняя веселость и живой нрав так ко мне и не вернулись. Правда, моим английским родственникам очень понравилась новая, более спокойная и послушная Джоанна (прежде я всегда была девочкой своевольной и упрямой), однако матушку все это немало беспокоило и раздражало.

В то утро в Кентербери, когда я закончила одеваться, она вдруг заявила, что сегодня мы обойдемся без слуг: ведь монастырь Святого Гроба Господня находится совсем недалеко от городских стен.

Наша молоденькая служанка не скрывала радости, получив несколько часов свободы. А вот пожилой слуга отреагировал на это совершенно иначе.

— Но сэр Ричард приказал мне не отходить от вас ни на минуту, — упрямо возразил он.

— А я приказываю тебе найти на сегодня какое-нибудь другое занятие, — осадила его матушка. — Мы прекрасно справимся сами. В Кентербери живут почтенные, добропорядочные люди, а дорогу я знаю. — И с этими словами она вышла из дома.

Слуга с ненавистью посмотрел ей в спину. Все слуги в замке обожали хозяина и терпеть не могли хозяйку. Моя родительница отличалась крутым нравом и к тому же была иностранкой. Англичане вообще не склонны доверять чужеземцам, особенно надменным и властным существам женского пола.

День выдался прекрасный: очень теплый, даже слишком теплый для осени. Мы двинулись по главной улице, ведущей за город и обсаженной по обеим сторонам могучими дубами. Городок Кентербери обнесен невысокой кирпичной стеной, возведенной по большей части еще римлянами много веков назад. И вот странность: как только мы подъехали к стене, моя лошадь вдруг ни с того ни с сего остановилась. Я дернула поводья. Но вместо того чтобы снова тронуться вперед, послушная обычно лошадка заупрямилась и сошла с дороги. Я ни разу не замечала — ни прежде, ни потом, — чтобы она так себя вела.

Матушка заметила, что происходит, и обернулась; на лице ее запечатлелись удивление и вопрос. Но тут и ее лошадь проявила какое-то непонятное беспокойство и остановилась. Тогда матушка взмахнула небольшим хлыстом, который всегда брала с собой.