А.К. Толстой, 1869
Любой учёный – не без тени высокомерия – скажет вам, что в настоящее время никто не рассматривает всерьез тезисы о «неисторичности» славян или их особом «миролюбии».
На это могу ответить лишь одно – лучше бы рассматривали. Лучше б говорили вслух – с озвученной теорией всё же можно спорить, выдвигать контраргументы. А что прикажете делать с настроением, с атмосферой, как говорил в таких случаях Честертон? Что прикажете делать с мнением, которое «никем всерьез не рассматривается», то есть не высказывается – но по умолчанию, невысказанное, стоит за спиною каждого суждения «серьезных ученых» об эпохе?
Когда-то славянофилы сочинили байку о принципиальном отличии славян от иных европейских народов – о миролюбии славян, об их домоседстве и неприхотливой готовности скрещиваться с любым чужаком. Вот на фоне этого представления славян до сих пор и воспринимают. Все давно свыклись с представлением – подтверждаемым сагами и данными раскопок – о путешествиях скандинавов в Северную Америку. Многие верят в их путешествия на Каспий. А вот про дальние странствия славян – пусть даже археологически и исторически подтвержденные – слушают с недоверием. «Ой, ну это какие-то славянофилы выдумали, наверное, не могли же славяне…» Скандинавы могли, венгры могли, гунны могли, даже балты могли – одни славяне ничего не могли, кроме как сидеть под елкой, в случае опасности нырять в болото – дышать оттуда через камышинку – да платить дань всем встречным и поперечным, подвергаясь их «культурным влияниям». Ещё раз – никто в открытую так не говорит. Но сводится все именно к этому.
Сейчас в интернете расплодилась новая порода чудаков – фриков, как нынче принято выражаться. «Русофилы-славянофобы», «ариохристиане», «русские вотанисты» и прочие мутанты и манкурты. Выкапывая древние идеи о происхождении имени славян от слова «sclavus» – раб – они провозглашают неславянское («норманнское» или «готское») происхождение руси поводом для гордости. Мол, русь – это благородные нордические тевтоны («варяги» или «готы»), которые пришли к «гунно-склавинам», порабощенным (склавусраб) кочевниками-гуннами и перемешанными с «остбалтской мерей».
Сорнячок, как видим, жив и продолжает давать отростки…
Миф о славянском миролюбии
Он знаком нам с самого детства. Еще в советской школе седенькая Марьванна развесила нам по оттопыренным октябрятским ушам сказки о «миролюбивых» славянах, которые «никогда не были воинственными», как всякие там германцы да норманны. И былины-то у нас всё сплошь повествуют о «защите родной земли» – ни-ни, чтоб помыслить о набегах там, или, вовсе уж кошмар, о завоеваниях.
Не будем наговаривать на Марьванну лишнего – не она это выдумала. Еще в XIX веке сентиментальный рижский немец Гердер писал про балтийских (!) славян: «Щедры, гостеприимны до расточительности, любили сельскую свободу, но вместе с тем были покорны и послушны, враги разбоя и грабежа, они не домогались владычества над миром, не имели жаждущих войн наследственных государей и охотнее делались данниками, если только тем можно было купить спокойствие своей страны». Не знаю, где была в момент написания этих строк голова почтенного германца – в общем, мало в истории народов, меньше подходивших для пацифистско-пасторальной утопии, чем славянские викинги Юго-Западной Балтики. Потом протестантский пастор, чех Шафарик, обозвал славян «голубиным народом». Что называется, и пошло, и поехало. Александр Федорович Гильфердинг, собиратель былин и последователь славянофила Шафарика, раскрывший для русского читателя мир балтийского славянства, хоть и не повторял Гердерова вздора о ягнячьей кротости балтийских славян – кажется, более сокрушался о «испорченном» злобными тевтонами нраве сородичей, «вообще таком кротком», нежели о покорении, истреблении и насильственном онемечивании славянских народов «Поморья Варяжского». Другой славянофил, Осип Бодянский, также известный исследованиями балтийского славянства, описывал предков в таких пасторальных красках: «Славяне по единогласному свидетельству всех писателей, иностранных и туземных, искони были народ, преимущественно привязанный к жизни земледельческой, оседлой и потому миролюбивый, тихий, спокойный, уживчивый, больше всего на свете любивший быт сельский, семейственный, домашний. Напротив, большая часть других народов всегда почти отличалась своим отвращением к земледелию, предпочитая ему звероловство, рыболовство, скотоводство, войну, вообще жизнь скитальческую, подвижную, больше подручную, требовавшую меньших трудов и усилий. Славяне… сколько запомнят люди, были народ земледельческий исключительно, между тем как другие народы история застает еще на которой-нибудь первой лестнице образования, или звероловами, рыбаками, или стадопитателями и т. д. Жизнь земледельческая граничит с жизнью гражданственной, есть первый и самый верный шаг к высшему совершенствованию; она неразлучна с оседлостью, тесным общением, порядком в образе жизни, точнейшим распределением моего – твоего, законностью, смягчением дикости, нравами тихими, привязанностью к месту жительства, к своему пепелищу, домашнему очагу, быту семейному, детскою нелицемерною любовью к природе и ея невинным, чистым удовольствиям».
Даже в искусство проник этот образ миролюбивых славян – достаточно вспомнить хотя бы пьесу Александра Николаевича Островского «Снегурочка». В то время, как «окрестные царства» бряцают оружием и проливают кровь в бесчисленных сечах, славяне-«берендеи» наслаждаются миром и спокойствием под управлением мудрого старца, царя Берендея – «слава в роды и роды блюстителю мира». Непонятно только, каким-таким образом удается сохранять этот идиллический островок посреди воинстенных соседей.
Историчного в этой картине столько же, сколько в самом перенесении имени служилых иноплеменников-берендеев из степей под Киевом на славянский лесной народец. Показательно, кстати, что все ужасы постоянных войн «окрестных царств» Александр Николаевич позаимствовал из «Слова о полку Игореве», вполне славянского произведения – а не какой-нибудь «Песни о Нибелунгах».
Любопытно, что если Гердер и славянофилы своими сказками про «славянское миролюбие» славян, как они искренне верили, хвалили, то другие авторы, вооружаясь тою же идей, славян незамысловато вычеркивали из списка «исторических народов». Ибо – разве история не череда войн? Лишённый «воинственности» народ прямо-таки обречён навеки быть подчинённым народам «историческим» – прежде всего, конечно, поднявшим на щит своих буйных кровожадных пращуров германцам. Благо Германия как раз собиралась воедино из окрошки княжеств и вольных городов в единую державу – подобные идеи там были весьма и весьма ко двору. И даже Август Шлёцер, утверждавший прежде Гердера, что славяне были «миролюбивы» и даже не знали оружия (!), все же соглашавшийся, что они «под норманнскою дисциплиной[4] в короткое время научились быть завоевателями», казался на фоне иных последователей снисходительным к воинским качествам наших предков.
Не скажу, что вовсе уж не звучало возражений этому слезливо-сентиментальному, с одной стороны, и надменно-презрительному – с другой, хору. Возражал Юрий Венелин: «Добрый Гердер вообразил себе, что героическая, или рыцарская травка растет только в Скандинавии, когда говорит, что тевтонския племена отличались духом рыцарства и завоеваний, а славянский – духом миролюбия. Сколько Гердер ни философствовал о человечестве, все-таки этот его приговор показывает, как он плохо знал и историю, и человечество». Возражал болгарин Марин Дринов: «Шафарик, ошибочно отнесший начало этого дела (заселения Балканскаго полуострова славянами) к концу V-го века, неверно судил и об его ходе, который, по словам его, отличался тихим и мирным свойством. Это мнение не подтверждается никакими данными и основано на одностороннем взгляде на свойство славян, которые, как народ земледельческий по преимуществу, будто должны были держать себя как можно дальше от военнаго шума. Против этого взгляда говорят все имеющиеся свидетельства об отношениях славян к Империи и их поведении в областях ея за все это время». В конце XIX – начале XX веков против «карамельного» образа лубочных «добродушных и кротких» славян со всею решительностью выступил Дмитрий Иванович Иловайский, именовавший этот образ не иначе как «карикатурой»: «Пора оставить сентиментальныя и совершенно неосновательныя мнения старых австрийских славистов[5] о мирном, земледельческом и пассивном характере древних славян. Воинственность свою славяне ясно обнаружили, вытеснив германцев силою оружия, на глазах истории, из восточной и отчасти средней Европы[6] и заняв огромныя пространства. Тот не историк, кто не понимает, что даром, без кровопролитных битв с другими народами, было бы невозможно им занять свою обширную территорию».
