К воспитанию в пограничниках отваги на борьбу за свои убеждения много способствовала беспрестанно представлявшаяся, в виде живых примеров, возможность потерять имущество, семейство, свободу и жизнь. С увеличением населения отрозненной Руси, татарские набеги сделались так часты, что коронный гетман Жолковский насчитывал на своей памяти 30 наездов "великою ордою", не считая меньших. Татары мало занимались ремеслами, торговлею, промыслами, не имели обширных владений для взимания дани, были заключены в пределах скудного пастбищами полуострова, из которого откочовывали к роскошным побережьям Днепра, Бога, Днестра не иначе, как под опасением казацкого наезда. Поэтому польские провинции были для них единственным источником обогащения. Угоняли они скот, уносили всякую без различия движимость, но в особенности дорожили ясыром, который продавали в рабство на все стороны востока. Восточное общество нуждалось в бесчисленном множестве рабов и рабынь разных возрастов, а главными поставщиками этого товара были татары, добывавшие его большею частью в отрозненной Руси. Особенно жадно хватала орда в плен детей. Вместе с другими пленниками, шли они, как ценный товар, в отдаленнейшие страны Азии, а всего более — в Царьград. Двор и империя султанов опирались на личностях, не имеющих в Турции родства и потому привязанных к своим повелителям, как об этом пишет Янчар-Поляк еще перед 1500 годом. Покупных детей воспитывали в султанском серале для службы в янычарах и для занятия придворных должностей, требующих особенного доверия. Таким образом цвет християнской силы был обращаем неверными на подпору магометанства. Мысль эта еще более усиливала впечатление, производимое на пограничных жителей татарскими набегами. Под влиянием ежедневно ожидаемых случайностей, выработались в Украине черты нравов и обычаи, не встречаемые в других областях Польши и московской Руси. Одно время Украинцы поражают наблюдателя глубокою грустью своих песен и меланхолиею сердец, в другое — склонностью к отчаянным предприятиям, или какою-то безумною весёлостью, которая как-бы усиливается заглушить великое, невыразимое горе. Отсюда у них трагическая противоположность между видимою веселостью и иносказательною грустью, например, в свадебных обрядах, или даже в детских уличных играх, сохранивших следы кровавых битв и татарских набегов. До нашего времени уцелел особый отдел народных песен, так называемых невольницких. В них воспевается разлука мужей с женами, сестер с братьями и маленьких детей с отцом и матерью [63]. В них пленная наложница турецкого баши, тоскуя о своей нравственной гибели, выпускает из темницы казаков-невольников, которые тридцать лет не видали божьего света и праведного солнца [64]; а запорожский отаман пятьдесят четыре года остается прикованным к скамье на турецкой галере-каторге, где ренегат-шляхтич пригоняет гребцов к работе окровавленною на их обнаженных спинах лозою [65]. Ужасы отдаления от родной семьи, безотрадного невольничества и беспощадного варварства поработителей воспевались на Украине со времен первой её колонизации и располагали умы народа к трагическому созерцанию жизни. Отчаянная смелость, жажда, хотя минутной радости, хотя той радости, какую дает надежда на успех покушения, полное забвение последствий и равнодушие к смерти — таковы были общие черты характеров, с которьми панам-колонизаторам приходилось иметь дело. Пока поселяне высиживали так-называемую волю, то есть льготные годы, пока на них лежала одна военная повинность, — экономические дела шли спокойным ходом. На казацкий промысел в дикие поля и за Пороги пускался каждый, кому не сиделось в пасеке, у кого не было охоты "спотыкаться по борознам". Отношения между чернорабочим и господствующим классом были мирные, основанные на добровольных сделках и взаимных выгодах. Возвращавшиеся из заполья с добычею казаки и торговые люди с рыбою, солью и чужеземными товарами, весело собирались на ярмарках, где продавались шкуры диких зверей, убитых в низовых входах, или турецкие сафьяны, добытые наездом на подгородные очаковские, белогородские, тягинские поселения, или одежды, снятые на войне с татарских мурз и турецких башей, или, наконец, кони, пойманные после удачной схватки с азиятскими наездниками; и тут же кобзари звонили в металлические струны под речитатив, которым, с геомерическими подробностями, описывали то бегство казаков из неволи, через безводные степи [66], то сожжение турецкого корабля среди моря и дележ добычи. На мрачном фоне, составлявшем перспективу пограничной жизни, в виду висящей над украинским горизонтом тучи татар и турок, весело, шумно и пестро играла никем не стесняемая казацкая, пахарская и мещанская жизнь. Убожество пограничных поселян часто сменялось приливом богатства — от урожая полей, от обилия медового сбора, а что было всего отраднее для украинского сердца — от удачных походов против неверных. Босые поселянки, жены, дочери и возлюбленные смуглолицых, обожженных порохом героев-добычников, появлялись посреди народной толпы в парчевых кунтушах, в кораллах, которым никто не знал верной цены, и в золотых ожерельях, сорванных казацкою рукою с гаремных затворниц. Плач по убитым и уведенным в неволю смешивался, на хмельных пирушках, с кликами радости счастливых добычников и угрозами "окурить мушкетным дымом стены султанской столицы."
И казалось пограничникам, что у них не будет другой тягости, кроме убожества, прогонявшего казаков из дому на опасный промысел, — что у них не будет другой беды, кроме той, которая постоянно грозила им из-за степных могил и сторожевых шанцев. Но паны, охватившие своими имениями весь юго-восток за Киевом, Каневом, Черкасами, Белою-Церковью и далее до пограничного со стороны Молдавии Каменца Подольского, мало-помалу начали делать ощутительным присутствие польского права в Украине. Казаки вначале не обращали внимания на ту власть, которая сеймовым постановлением 1590 года давалась над ними местной шляхте, и не завидовали размножению в Украине панских имений. Местная шляхта тянула тогда в один гуж с казаками, жила с ними за панибрата, хаживала казацким обычаем на военный промысел, а её имения, при обилии незанятых никем земель в Украине, вовсе не стесняли казаков, напротив, еще обеспечивали их семействам безопасность от татарских набегов. Но заселение украинских пустынь шло с быстротою невероятною; панские села и местечки густели с каждым годом; земля чаще и чаще делалась между пограничными жителями предметом кровавых споров; недвижимая собственность дорожала, а вместе с тем изменились и прежние отношения между панами и казаками. Украинские дворяне с каждым годом более и более обособлялись от казаков в своем быту и интересах; сельское хозяйство, на плодоносной почве, вознаграждало их за труды вернее, чем хождение с казаками на военный промысел; с улучшением общественного быта, явилась потребность в более строгой администрации; на поветовых сеймиках изыскивались меры к обузданию всякого своевольства, а всего больше — казацкаго; наконец, явилась настоятельная надобность в рабочих руках для множества новых колоний, сгущавшихся на пограничье; от свободных поселян, составлявших казацкие семейства, землевладельцы-паны стали требовать чиншей и панщины, а старинные казацкие займища называли землею панскою. Этого мало: из панской земли, на которой очутился не знавший над собою пана украинец, ему, как подданому панскому, запрещали выходить, когда понадобится, за Пороги и в дикие поля. Вслед за тем паны-землевладельцы начали увеличивать медовые и другие дани, ввели поволовщину от стад и покуховщину от варенья напитков, стали брать плату с жерновов, отдавать в аренду рыболовные места, взимать мыто при вїезде в город и села на ярмарки. Словом — устроили в Украине новую Польшу. Старосты королевских имений были те же помещики и действовали в староствах, как и в своих наследственных селах, а что было всего обиднее для селян — распоряжались не сами лично, а предоставляли свою власть наместникам, мелким державцам и арендаторам, которые, по словам украинской летописи, "их же салом по их шкуре мазали, отнявши у мужика, панам давали." То, от чего отцы и деды украинских поселян уходили из глубины шляхетчины, по их следам пришло в Украину. Из Украины переселенцам некуда было уходить далее, разве в татарскую и турецкую неволю. Оставалось — или подчиниться панским порядкам, то есть польскому, панскому, так-названному княжескому праву, или отстаивать некодифицированную равноправность, во что бы то ни стало. Местные условия и современное положение дел благоприятствовали последнему.
