Читаем без скачивания Секта. Роман на запретную тему - Алексей Колышевский

…Квартирка, оказавшаяся еще меньше внутри, чем казалась снаружи, была чистенькой, точно корабельная палуба. Видно было, что Валя драила ее регулярно и часто. Для Геры нашлись резиновые тапочки, и это было единственным истинно мужским предметом во всем доме. Запах старости, смешавшись с запахом цветения юности, дал занятный оттенок чего-то очень уютного, словом, квартирка была милой и располагала к чаепитиям, употреблению умеренного количества коньяка и разговорам. Бабка сидела на кухне и смотрела в окно, на звук шагов вошедших она никак не отреагировала. Валя подошла к ней вплотную, склонилась над ее седой головой и довольно громко сказала прямо в ухо:

– Я дома!

– Я слышу, не оглохла еще, – проскрипела в ответ старуха.

– Пойдем, я тебя отведу.

– Нет, – бабка упрямо покачала головой, – не хочу. Здесь посижу.

Валя всплеснула руками:

– Да за что же мне это, а?! С ней тут возишься, а она кобенится: хочу, не хочу. Вставай, говорят тебе!

Бабка, что-то причитая себе под нос, встала, опираясь на Валину руку. Валя отвела старуху в ее комнату и вернулась назад. Гера нерешительно стоял возле кухонного стола и, увидев Валю, пробормотал:

– Может, я пойду?

– А чего так? Никогда не видел бабку с придурью?

– Да нет, дело не в этом… Просто, может, я мешаю?

– Не городи ерунду. Сейчас колонку посильней сделаю, – Валя до упора отодвинула рычаг газовой колонки, – и полезай-ка ты в душ. Белье с собой есть свежее?

Гера мотнул головой: «Откуда?»

– Тогда вот тебе, держи, – она достала откуда-то совершенно новую мужскую пижаму, – как знала, что пригодится. Девки в больнице говорили «бери», а я отнекивалась, мол, мне ни к чему. Вроде даже и размер твой.

Гера взял пижаму, задумчиво поглядел на нее, повертел в руках:

– Так это вроде как казенное имущество, что ли?

– Ну да, – с вызовом ответила она, – а ты как думал? Что я на свою зарплату стану пижамы покупать? Ты уж извини, у нас тут все по-простому. Чего можно в больнице приватизировать, с того и живем, так что государство нас не забывает, как видишь. Так ты идешь в душ или нет?!

– Иду, иду, – Гера схватил пижаму и прижал ее к груди. – Ты не обижайся, просто…

– Что «просто»?

– Не приходилось мне в таких пижамах щеголять.

Она усмехнулась:

– Когда-нибудь все бывает в первый раз. Иди давай. Раздевайся. Пока будешь мыться, я твои шмотки в порядок приведу.

– Валь, да что ты? Даже как-то неловко…

– Давай-давай. Скромняшечка нашелся.

…Они сидели на кухне и пили чай. Гера расправился с шестым бутербродом. Видимо, и сыр, и масло имели то же происхождение, что и пижама, но Гера не стал уточнять, так ли это. Валя рассказывала о своей жизни, о том, как она пытается, по ее собственному выражению, «не съехать с катушек вслед за бабкой в этой дыре». Затем вдруг спохватилась:

– Да чего я тебе тут в своей ерунде исповедуюсь. Я вся, как говорится, вот она я, на поверхности и прозрачная, как водопроводная струя. Ты о себе-то, может, расскажешь пару слов?

Гера стал выдумывать что-то прямо на ходу, а так как он не репетировал заранее, то сбился один раз, затем еще, и в конце концов Валя насмешливо спросила:

– Не пойму, с какой целью ты мне врешь? Может, ты на самом деле злодей, который разбивает сердца провинциальным медичкам?

Гера покраснел и поперхнулся куском бутерброда. Прокашлявшись, ответил:

– Просто боюсь, что если я скажу тебе правду, то ты решишь, что я превзошел твою бабушку по уровню, хи-хи.

– Нет уж, ты давай рассказывай. Нельзя быть столь жестоким по отношению к скромной девушке: вначале нагнать тайны, а потом ломаться.

Гера очень хотел сейчас достать из кармана свое красивое удостоверение с золотым двуглавым орлом на обложке и, внушительно откашлявшись, предъявить его этой медсестре. Чтобы знала, кого она имеет честь принимать в своей квартирке. Но удостоверение лежало в ящике стола, а стол стоял в кабинете, а кабинет находился очень далеко отсюда. Поэтому Гера вдруг стал рассказывать о себе почти-всю-правду. Всю, за исключением того кабинета в Кремле и причины, по которым этот кабинет принадлежит сейчас ему. Валя не перебивала, она словно вообще никак не реагировала, только глаза ее из ярко-зеленых постепенно превратились в черные, и несколько раз к ним, совсем близко, подступали слезы.

Гера рассказал о своей первой жене, которая ушла от него к военному летчику и забрала с собой двоих Гериных детей. О Насте, которая спасла его от смерти, а потом тоже ушла:

– Все от меня ушли, кто по своей воле, а кто так… Потому что я, Валя, плохой человек. И ты, со своим талантом физиономиста или как там это называется, ошиблась. Я, видишь ли, не типичный клиент твоего учреждения. Ну, не спал ночь, много курил, чуть было не попал в аварию, вернее, попал, но последствия могли бы быть совсем другими. Вот сердце и не выдержало, затарахтело. Я не знаю, на кой черт я тебе все это рассказываю, но мне хочется, чтобы ты знала, какие люди иногда ходят вокруг нас. Вот я сейчас сижу здесь, напротив тебя, а ты и не догадываешься, какое я на самом деле дерьмо. А ты – «хороший человек», пижаму достала… Ладно, Валя, спасибо тебе за гостеприимство, мне дальше ехать надо. Где там мои вещи?

И тут Валя принялась хохотать. Она смеялась так заливисто и искренне, что Гера опешил. Он смотрел на нее и машинально вдруг подумал, что у нее истерика. Однако никакой истерикой и не пахло. Просто Вале стало смешно, и когда он это понял, то почувствовал себя размазанной по тарелке манной кашей, которую уже не собираются есть, а вот-вот смоют под струей горячей воды. Весь его образ, который он так лелеял в самом себе, был осмеян этой рыжей чертовкой, и сделала она это мастерски. Отсмеявшись, она промокнула свои вновь позеленевшие глаза салфеткой, встала из-за стола и взяла Геру за руку.

– Пойдем.

Тот ошалело уставился на нее:

– Куд… Куда?!

– Куд-куда, – она вновь закатилась, – я тебе обещала свою комнату показать?

– Валя, ты чего? Какую комнату? Мне ехать пора, я ж говорю! Я человек без чести и совести, как ты вообще можешь со мной разговаривать после всего, о чем я тебе рассказал?!

Валя, словно маленького, тащила его по коридору, наконец, поравнявшись с какой-то дверью, она толкнула ее от себя, и Гера увидел обыкновенную девичью комнату. С книгами, с какими-то фотографиями на стенах, с телевизором и стереосистемой. А в углу комнаты стояла большая двуспальная кровать. Валя чуть ли не силком подтащила его к этой кровати и сказала:

– Бессовестный, а мне твоя совесть ни к чему.

С этими словами она скинула с себя домашний халат и осталась в чем мать родила. Гера покраснел, засопел и стал лихорадочно сдергивать с себя казенную пижаму. Единственной мыслью в его мозгу стало промелькнувшее: «Зачем я ей все это рассказал-то?»

А когда ее огромные зеленые глаза оказались вдруг совсем рядом, то он понял, что меньше всего на свете ему хочется сейчас куда-то ехать. Не надо уезжать от счастья, пусть даже такого короткого.

Игорь Лемешев. С бала на корабль. Рим. Июнь 1992 года

Игорь смотрел на Пэм, и его все больше поражало несоответствие ее внешности и описания, данного ему отцом. Да, она красива, и красота ее лица не плоская, не бесхитростная, бросающаяся в глаза сразу целиком, а многослойная, глубокая, и глубина эта как раз и есть то самое, что принято называть «изюминкой». Игорь отчетливо видел ее, эту изюминку, чувствовал всем своим естеством и, склонный к самоанализу, подумал, что, верно, все идет как надо, если его так тронула эта чужеземная прелесть. Обычно иностранки, особенно американки, отчего-то не вполне естественно ведут себя при знакомстве с русскими мужчинами. Так, будто надевают прозрачный пластиковый кокон, который плохо пропускает любовные флюиды с активной мужской стороны. Игорь имел несколько подобных увлечений, как-никак студент МГУ, а значит, всегда относился к наиболее «продвинутой» части молодежи. К той среде, в которой можно было встретить девиц самого разного происхождения, чем Игорь и пользовался вполне успешно, если считать мерилом успешности доведение отношений до постели. Если же нет, то дальше постели дело не доходило, и чудом залетевшие в Москву иностранки, погостив немного в этом городе эпохи переходной экономики, в некотором ужасе возвращались домой, к столь милой и привычной их сердцу стабильности. Поддерживать отношения с русским бойфрендом в их планы явно не входило. У Игоря даже появился стереотип в отношении иностранок: «туповатые и бездушные». С этим стереотипом он и жил до того дня, когда встретил Пэм, а потом все, что было раньше, исчезло. Весь тот немудреный, выложенный из кирпичей домишко под названием «жизненный опыт» в одночасье ушел под землю, провалился в тартарары. Пэм была рядом с ним, сидела напротив него, пила холодное белое вино и совершенно не была похожа ни на одну из бывших подружек Игоря. Он не относился к тому сорту людей, кого называют созерцателями – теми, кто просто идет по жизни и принимает ее такой, какова она есть. «Зачем вдаваться в суть вещей и напрягать мозг», – думают созерцатели, и в этом они по-своему правы, ведь не может решительно весь мир быть населен сплошь циничными логиками. Игорь любил созерцателей, они казались ему простаками, которыми было легко манипулировать.