«Может, он один из них? Он что — узнал меня?»
Испытав внезапный приступ смятения, Ник вдруг осознал, как выглядит со стороны: небритый, растрепанный, на одном плече сумка с ноутбуком, на другом — пакет с бельем. Неудивительно, что парень смотрел на него с подозрением.
Невидимый Нику постоялец открыл дверь. Посыльный толкнул тележку в комнату, бросив на Ника еще один подозрительный взгляд. Когда он скрылся, Ник бросился назад в свой номер. Он прижался к стене, дрожа и чувствуя, как капли пота стекают по его лбу.
Он не мог уйти из отеля, не заплатив. Тогда уж Ройс точно упрячет его за решетку. Но без карточки расплатиться не мог, а если они ведут наблюдение за ним по карточке, то сразу же узнают, что он съехал. И куда ему идти? У него есть друзья, но каждый раз, думая о них, он представлял себе Брета, осевшего на стуле. Он не имел права так их подставлять.
Он два раза повернул защелку дверного замка, набросил цепочку и подставил стул под ручку. Убедился, что окна не открываются, потом разделся и забрался в кровать.
Сон долго не приходил к нему, а когда пришел — не принес успокоения. Ему снилось, что он бежит по лесу, густой чаще, словно из «Готической берлоги», он преследовал какое-то существо, а оно, невидимое для него, проламывалось сквозь заросли. Как бы быстро он ни бежал, расстояние между ними не сокращалось. Лес был наполнен звуками, другие звери преследовали то же существо — или они охотились за Ником? Он знал, что среди этих охотников есть и Ройс. Он ускорял бег, поскальзывался на камнях, ветвями раздирал лицо.
Он выбежал на поляну — на длинный луг, заканчивающийся отвесным утесом. И теперь увидел свою добычу — в высокой траве мелькала черная спина медведя, делавшего длинные плавные прыжки.
— Пристрели его, — сказала стоявшая рядом с ним Джиллиан. Он и не видел, как она подошла. — Ключ — медведь.
Он опустил взгляд и увидел ружье у себя в руке. Оно было на удивление тяжелым. У него возникло жуткое ощущение, будто он делает что-то не так, но он даже не понимал, что именно. Он поднял ружье и прицелился в медведя, который свернулся и почесывался, словно и не замечая опасности.
— Бедненький мишка, — сказала появившаяся из ниоткуда Эмили.
Но было слишком поздно: Ник уже нажал на спусковой крючок. Вот только медведь был уже не медведь — это был Брет. Он ударился о стену утеса и упал, истекая кровью.
Когда за окном занялся рассвет, Ник уже несколько часов как не спал. И по-прежнему понятия не имел, что это может быть за пароль.
XX
Париж, 1433 г.
На церковном кладбище стоял человек в плаще и переводил взгляд с арки у него над головой на книгу, которую держал в руке. Любому, кто увидел бы его, — любому, кроме меня, — могло бы показаться, что на его глазах происходит что-то благочестивое, а книга в руках человека, вероятно, Библия или часослов. Но я-то знал: это не так.
Полночи я провел, переписывая книгу при свете свечи, с восторгом вчитываясь во фразы, которые выходили из-под моего пера. Мне нужно было бы передать книгу другому писцу, сказать Оливье, что у меня нет времени, наплевать на жалованье и бежать. Но я не мог. Эти слова вползли в меня, ухватили меня, как и той ночью в Кельне. От Оливье я узнал имя клиента: Тристан д’Анбуаз. Когда он пришел за своей рукописью, я задержался на лестнице в дальнем конце мастерской и, как только он вышел, последовал за ним — до самого кладбища при церкви.
Я наблюдал, стоя за надгробием. Солнце, садившееся за шпилем Святого Иннокентия, отбрасывало длинную тень на его плечи. Семь разрисованных панелей над ним украшали большую арку кладбищенских ворот, установленных Николя Фламелем, магом, который соединил ртуть с красным камнем и получил полфунта чистого золота. Эти картинки возвращались ко мне, как давно забытый сон: король с мечом, крест и змий, одинокий цветок на высокой горе, охраняемый грифонами. На стене сбоку от арки были нарисованы два ряда женщин в цветных платьях, торжественно направляющихся к воротам.
Я оглянулся. Тристан д’Анбуаз исчез. Я и глазом моргнуть не успел, как кто-то грубо обхватил меня за плечи, обездвижил руки. Я почувствовал, что к моей шее приставлен нож. Кожу на щеке оцарапала щетина — он зашептал мне в ухо:
— Кто ты такой? Что ты тут делаешь?
— Я м… молюсь, — прошептал я в ужасе, боясь, что стоит мне запнуться, как он перережет мне горло.
— Ты шел за мной от самой мастерской книготорговца. Зачем?
— Книга, — выдохнул я.
Глаза у меня вращались в орбитах в отчаянной надежде увидеть какого-нибудь дьячка или кюре, которые спасут меня. Но кладбище было пустынным.
— При чем тут книга?
— Я знаю, что ты ищешь. Я… я хочу помочь.
Он убрал нож и развернул меня, держа на расстоянии вытянутой руки, кроме которой нас разделял и его нож.
— Как помочь?
Я впервые увидел его не со спины. Он был красив, с вьющимися волосами и гладкой матовой кожей. В его глазах горел огонь юности. Несмотря на ситуацию, я почувствовал, что в моих чреслах зашевелился давно спящий демон.
— Я учился на ювелира. Я умею делать металлические сплавы и очищать их с помощью ртути. Я умею закалять их порошками, выковывать так, что они становятся прозрачными, умею гравировать на них мистические символы. И я знаю особенности золота.
Нож замер в его руке. Тристан понизил голос, хотя, кроме мертвецов, нас здесь никто не мог услышать.
— И ты знаешь секрет камня?
— Нет, — откровенно сказал я.
Я посмотрел ему в глаза и шагнул к нему — побуждая либо бросить нож, либо пронзить меня. Он опустил клинок.
— Позволь мне помочь тебе.
«После многочисленных ошибок на протяжении трех или около того лет — когда я не делал ничего иного, кроме как учился и работал — я наконец нашел то, что мне было нужно».
Так писал в своей книге Фламель. Я не бился три года, но за шесть месяцев мне удалось обнаружить лишь одни его ошибки. Чем глубже погружался я в тайны искусства, тем больше, казалось, удалялся от него. Но все же не мог оставить мои поиски. Поначалу я помогал Тристану один или два вечера в неделю, но в те первые хмельные дни наш прогресс казался быстрым, а успех неминуемым. Потом вечера уступили место долгим ночам, когда мы потели у плавильной печи, оба обнаженные по пояс. Наконец наступал рассвет — и я тащился назад в дом Оливье. От недосыпа глаза у меня сделались ненадежными. Рукописи из-под моего пера выходили корявые, неровные, слабые подражания замечательным образцам, выставленным у двери. Оливье, вычитывая мои работы, расходовал на них столько чернил, что я краснел от стыда.
