Читаем без скачивания Венера на половинке раковины. Другой дневник Филеаса Фогга - Филип Хосе Фармер

избавлен от страданий и фрустраций, которые в глазах землян – их неизбежные спутники. Ребенку не позволялось лишь то, что способно угрожать его жизни. Когда же он или она достигали половой зрелости, им выделялся замок, в котором они жили до конца своих дней, окруженные всеми материальными удобствами и сотнями роботов. Ни внешностью, ни поведением эти роботы не отличались от людей, за исключением того, что были неспособны грубить своему владельцу. Они вели себя так, как владелец хотел, чтобы они себя вели. Они были запрограммированы быть теми, с кем хозяину или хозяйке замка было приятно общаться.

– Мой хозяин, Заппо, обожал искрометные, остроумные беседы, – продолжила она. – Поэтому мы все были искрометными и остроумными. Но он не любил, чтобы кто-то из нас превосходил его в остроумии. Поэтому всякий раз, когда мы открывали рот, чтобы выдать во всеуслышание нечто неординарное, эта ремарка перенаправлялась на специальную плату, которая гасила импульс. Все роботы-мужчины были импотентами, потому что Заппо хотел трахать женщин-роботов сам. Стоило им подумать об эрекции, как эта мысль перенаправлялась на специальную плату, где превращалась в мощное чувство стыда и вины. Если же у кого-то возникало желание как следует врезать этому Заппо, а оно, поверь мне, возникало не раз, этот импульс также превращался в стыд и раскаяние. Плюс, вдобавок, в жуткую головную боль.

– То есть, вам всем были даны самосознание и свобода воли? – уточнил Саймон. – Почему же программисты не исключили этого в роботах?

– Любой, кто имеет достаточно сложный мозг, чтобы использовать язык остроумным или творческим образом, должен обладать самосознанием и свободой воли, – ответила Чворктэп. – Без этого просто нельзя. Всё, даже машина, состоящая исключительно из кремниевых и металлических деталей и электрических проводов, – всё, что использует язык, как человек, – это человек.

– Боже мой! – воскликнул Саймон. – Представляю, как вы страдали! Неужели никто из вас ни разу не сорвался?

– Бывало, но наши дурные мысли быстро перенаправлялись обратно на нас же самих. Это делалось для того, чтобы мы не причинили вреда нашему хозяину. Время от времени кто-то из роботов совершал самоубийство. Когда такое случалось, хозяин просто заказывал нового. Иногда конкретный робот ему надоедал, и тогда он убивал его. Заппо был тот еще садист.

– Я бы подумал, что тот, кто вырос, окруженный исключительно любовью, добротой и восхищением, сам должен быть добрым и любящим человеком.

– Это не всегда так, – ответила Чворктэп. – Люди запрограммированы своими генами. В известной мере они также запрограммированы своим окружением. Но именно гены определяют, как они будут реагировать на окружающую среду.

– Знаю, – сказал Саймон. – Некоторые люди рождаются агрессивными, а другие пассивны всю свою жизнь. Ребенок может вырасти в католической семье, и все его братья и сестры всю свою жизнь будут оставаться набожными католиками. Он же станет упоротым атеистом или же членом баптистской церкви. Или еврей отречется от веры своих отцов, но все равно при мысли о ветчине ему всякий раз становится дурно. Или же мусульманин на все сто процентов верит Корану, но вечно борется с тайным желанием пожевать свининки. И вновь за все отвечают гены.

– Типа того, – согласилась Чворктэп. – Хотя все не так просто. В любом случае, хотя устройство зельпстского общества и было тщательно продумано с целью предотвращения у людей отрицательных эмоцией, оно не было на сто процентов эффективным. Во всем найдется какой-либо изъян. Заппо был недоволен тем, что его роботы не любили его таким, каков он есть.

Он вечно спрашивал нас:

«Ты меня любишь?». И мы всегда отвечали: «Ты единственный, кого я люблю, уважаемый хозяин».

И тогда он краснел и орал:

«Ты, безмозглая машина, тебе больше нечего сказать! Я хочу знать, если бы я вынул из тебя плату перенаправления мыслей, ты бы сказал, что любишь меня?». И мы отвечали: «Конечно, хозяин». И он еще больше злился, и срывался на крик: «Но ты на самом деле любишь меня?» Иногда он бил нас. Мы молча сносили его рукоприкладство. Мы не были запрограммированы постоять за себя, и он кричал: «Почему вы не даете мне сдачи?!».

Иногда мне бывало его жалко, но я не могла даже сказать ему об этом. Пожалеть его – значит унизить, а всякая недостойная мысль тотчас гасилась.

Заппо знал, что, когда он занимался со мной любовью, мне это нравилось. Ему не нужна была машина для мастурбации, поэтому он специально оговорил, чтобы все его роботы, будь то мужчины или женщины, реагировали, как люди. В любой любовной позе у нас всегда бывал бурный оргазм. Он знал: наши крики экстаза были неподдельными. Но даже ученым было не под силу заставить нас любить его. И даже сумей они заставить нас автоматически любить его по умолчанию, Заппо это вряд ли бы удовлетворило. Он хотел, чтобы наша к нему любовь была нашим собственным свободным выбором, чтобы мы любили его лишь потому, что его нельзя было не любить. Но он не осмелился убрать гасящие цепи, ведь тогда, скажи мы ему, что его не любим, он бы этого не вынес. Поэтому он постоянно пребывал в аду своих нереализованных желаний.

– Как и вы все, – посочувствовал Саймон.

– Это да. Заппо часто говорил, что все в замке, включая его самого, – роботы. Мы были специально созданы роботами, он же стал им по чистой случайности. Яйцеклетка и сперматозоиды его родителей определили его достоинства и пороки. Свободной воли у него было не больше, чем у нас.

Саймон взял в руки банджо, настроил его и произнес:

– Бруга изложил весь философский дискурс в одном стихотворении. Оно называется «Афродита и Философы». Я сейчас спою его для тебя.

– Зримый мир, – изрек Сократ,

– Лишь тень и наважденье, брат!

– Да нет же, братцы, мы все монады,

– Изрек юный Лейбниц, посеяв гонады.

Старина Кант был во всем тики-так!

Вставал его член по часам? Когда как.

А пресловутый императив?

Эх, ему б позадорней мотив!

Будь нос Клеопатры чуток короче,

Восхищался б папаша своею дочей?

А как там у Цезаря по части траха?

Вставал его член без упрека и страха?

Он точно елозил при виде Брута

До самой своей последней минуты.

Виват, Император! Он трахал весь мир,

И не имел недостатка дыр.

Кто-то скажет: стрела Купидона

Сильнее любого царя и закона.

Вам подтвердит это Кларенс Дарроу —

Мол, каждый имеет право на пару.

И нечего нас пугать развратом,