Скабичевский начинает статью обращением к молодежи:
"Желая положить со своей стороны прощальный венок на могилу Н. А. Некрасова, к вам, молодые друзья мои, обращаю я речь свою, да, исключительно к вам одним, потому что для всех остальных я считаю речь свою совершенно излишнею и ненужною. Эти все остальные успели составить о Н. А. Некрасове вполне определенные и твердые понятия, и с этих понятий их не сдвинуть никакими силами…"
Тезис Скабичевского о неспособности старшего поколения понять творчество поэта Достоевский оспаривает каждым словом написанной им главы.
Далее в статье Скабичевского читаем:
"И потому я решился обратиться исключительно к вам, мои молодые друзья, — тем более что вы успели уже за меня ответить на те вышеупомянутые ошибки и заблуждения. Вы ответили на них тем, что, не колеблясь, избрали девизом для венков, песенных впереди гроба, высокое и лестное для каждого поэта название "поэта народных страданий", тем, что несли гроб поэта на плечах своих до самой могилы, как вы давно уже никого не носили из русских писателей, и тем, наконец, что когда кто-то на могиле поэта вздумал сравнивать имя его с именами Пушкина и Лермонтова, вы все в один голос хором прокричали: "он был выше, выше их…""
Противоречия в характере Некрасова Скабичевский объясняет по шаблону: (влияние на поэта "традиционных привычек" (крепостничества) было не так велико, чтобы совершенно исказить "идеи", но достаточным, чтобы удержать от согласования идей с поступками. Достоевский, в противоположность этому, полемически подчеркивает противоречия буржуазного общества ("Миллион — вот демон Некрасова!").
Достоевский критикует чересчур прямолинейное одобрение Скабичевским того факта, что Некрасов, по его словам, решил "обеспечить себя какими бы то ни было средствами и на почве этого обеспечения развивать свой талант". В этом вопросе Скабичевский повторяет Суворина, высказавшего ту же мысль более подробно (и не в такой грубой форме) в своих "Недельных очерках и картинках" (Новое время. — 1877. — № 662; перепеч. в сб. На память о Н. А. Некрасове. —СПб., 1878. — С. 53-55. Характеристика личности Некрасова — на с. 40-44).
Полемический тон набросков вступил, по-видимому, в противоречие с материалом и тоном надгробной речи, произнесенной Достоевским под непосредственным впечатлением смерти поэта и еще не стершейся из памяти. Поэтому очень скоро Достоевский, сознает увлечение полемикой как чрезмерное, мешающее повторить и развернуть шире в печати то главное, что, по его мнению, нужно было сказать о самом Некрасове, оставляя Скабичевского, Суворина и всех остальных в стороне.
Уже на второй странице набросков читаем:
"Я наших хотел бы научить Некрасову, а не ваших нашему взгляду на народ…"
Это напоминание самому себе остается, в пределах набросков, безрезультатным — вырваться из полемической колеи было не так легко. Заданный тон вел Достоевского дальше, не давая свернуть. Поворот был сделан только при переходе от набросков к связному тексту, который и по мысли, и по тону представляет собой сплав двух элементов; "некрологического" и полемического.
Детальный анализ набросков может отчасти показать, как подготовлялся этот поворот.
На первый взгляд, перед нами ряд записей, не связанных друг с другом и резко, различных по форме: то это законченные афоризмы, то беглые записи мыслей, в которых некоторые слова берутся самим автором в скобки как неточные; то части фраз — начала или концы еще не написанных предложений. Но в этом хаосе есть своя система. Выделим основные темы:
1. Четко написанный афоризм: "Правда выше Некрасова, выше Пушкина, выше народа…" — это вступление, дающее тон главе в целом, и в то же время зачин одной из ее главных тем — полемики со Скабичевским и Сувориным. При изменении направления главы афоризм, сам по себе превосходный, остался в стороне. Он выдвигал полемику на первый план — а задачей Достоевского было подчинить ее объективному, по мере его сил, анализу поэзии и личности Некрасова. Прямые выпады против Скабичевского также были отброшены. Полемика в печатном тексте развивается приглушенно.
2. Превосходство Пушкина сравнительно с Некрасовым (и как поэта, и как человека): глубокая народность Пушкина, его гражданское мужество и т. д. С другой стороны, резко подчеркиваются те черты творчества Некрасова, которые отталкивали Достоевского. В печатном тексте эта тема (в особенности — в последнем ее аспекте) звучит также приглушенно.
3. Выяснение общей историко-литературной перспективы и установление преемственности между Байроном, Пушкиным, Лермонтовым, Некрасовым. К этой теме примыкают также беглые сравнения с Тютчевым и (на другой странице) с Аксаковым.
4. Постановка вопроса о великом значении Некрасова как поэта. Сперва эта тема только косвенно затрагивается в ходе полемики: "Некрасов мог ошибаться в народе и во все те мгновения, когда его не мучило раскаяние…". На последующих страницах это предложение как бы переворачивается и высказывается прямо, положительно: "в страдании своем признал народную правду и преклонился перед нею". Но первую положительную формулировку находим уже на полях в самом начале работы над статьей: "И я понял, что он составлял нечто в жизни моей, хотя мы редко — ". С этой мысли о своем личном отношении к Некрасову Достоевский начал и ею окончил печатный текст.
5. Создание художественного целостного образа Некрасова как человека, поэта и гражданина, нравственная оценка его личности, постановка вопроса о праве и важности этой оценки при характеристике поэтической деятельности Некрасова и попытка предугадать окончательное решение спора о Некрасове, решение, которое должен высказать народ. В печатном тексте этому посвящена часть главы.
Таким образом, в начале работы Достоевский создает план-конспект главы в целом, но план своеобразный, в котором отдельные пункты устанавливаются исследователем посредством рассуждения, а непосредственно налицо или, во всяком случае, доминирует другое: эмоционально выразительные фразы и обрывки фраз (иногда небрежные, как дневниковая запись, иногда — художественно законченные), относящиеся к тому или иному кругу вопросов, который человек с обычным складом ума, не поэт, определил бы каким-то общим словом. Достоевский же этого слова не дает и, кажется, даже не ищет его, не пытается создать логически законченный скелет статьи, который позже бы лишь облекся плотью образов. Примерно так поступил бы живописец, который, избегая схематической общей композиции, набросал бы в одном месте эскиз уха, в другом — эскиз пальцев и т. д., не заботясь даже о том, чтобы расположить эти наброски на полотне в известном порядке: целое остается, до поры до времени только в сознании художника.
Заметки к "Братьям Карамазовым" и "Дневнику писателя". Публикация Е. Н. Коншиной
Публикуемые ниже черновые наброски к главе IV седьмой книги "Братьев Карамазовых" относятся к той же стадии работы писателя, которая представлена рукописями, находящимися в ИРЛИ и напечатанными в 1935 г. А. С. Долининым в сб. "Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования". Продолжая работу над романом осенью 1880 г., после речи о Пушкине, Достоевский одновременно готовил к печати свой ответ критикам речи для нового выпуска "Дневника писателя". Характерно, что в этой короткой записи Достоевский особо отмечает "примирительный" пафос своего выступления на Пушкинском празднике: "Пришел с прощением всех увлечений и крайностей. (Это я усиленно подчеркиваю.)"
Печатается по автографу, хранящемуся в ЛБ.
А она собирается простить, она простить едет, это слышно, видно. Она не возьмет ножа. —
— Я ей одно только доброе слово сказал.
— Мне, может, еще и Митя нравится.
— А, может, и в тебя влюблена, Алеша, прав Ракитка.
"На смерть еду" — боялся, что у Грушеньки замысел.
И у Грушеньки счастье.
Прячет горе в тихую умиленную радость.
А и сколько таких, как она, господи, за всех, за все —
Кана Галилейская.
Ракитин ушел в переулок.
Пока Ракитин о своей обиде будет думать, всегда уйдет в переулок.
И матери Иисусовой — странно эта Кана.
Не горе, а радость людскую посетил Христос, в первый раз сотворяя чудо, радости помог. Кто любит человечество, тот радость его любит.
Без радости жить нельзя, — говорит Митя.
Так и надо.
(Чтение) что это такое? Господи, откуда же пир? Где это?
Да это пир.
И тихо, безгласно совершилось радостное первое <?> чудо —
К нему.
Знаю другое великое сердце другого великого существа, бывшего тут же, матери его, что не для милости и для тихой радости людей сошел сын ее, что не доступ<на> <1 нрзбр.> сердцу его безгрешная простодушная радость каких-то бедных нищих, может быть, людей, позвавших его на убогий брак свой: "Вина нет у них." "Не пришел еще час мой", — отвечает он с тихою улыбкою, однако же пошел и сделал по просьбе ее. Прелестная повесть… Грушенька поехала — там, пожалуй, веселье, она не возьмет ножа. "На смерть еду!" Это так только крик.
