Читаем без скачивания Командир Особого взода - Вадим Шарапов

— Что? Не по себе… кусок… откусил, паскуда? — выдохнул Степан, и повалился лицом в снег, успев почувствовать, как тело, приходя в себя после оберегов, ответило немыслимой болью.

— Товарищ старшина? Живой? Старшина! — кто-то бил его по лицу, тер отмороженные щеки. Степан застонал, выматерился в душу мать. Открыл глаза. Над ним кто-то склонился — огромное, в пол-неба лицо, хлопавшее глазами. Прищурившись, он наконец-то узнал Никифорова.

— Живой, хохол? — прохрипел старшина и попытался приподняться на локте, забыв о сломанной руке. — А-ах, в гробовину душу мать!

Вдоволь поматерившись и кое-как поднявшись, Степан осторожно потрогал руку.

— Ты, что ли, бинт наложить успел? — хмуро спросил он Никифорова.

Маг усмехнулся.

— Не я. Я только поднять тебя сумел. Вот он перевязывал, — подбородком указал на сидящего рядом, у разбитых саней, Матвеева. Руки у мага были перебинтованы — казалось, что он в белых перчатках.

— Все, товарищ старшина! — радостно крикнул появившийся из-за сопки Богораз. — Ни одного дохлого чучела не осталось! Мы их всех в кучу стащили и костер запалили!

Из-за сопки вверх тянулся столб черного дыма.

— Демаскировочка… Ну, значит, все, — сказал Никифоров.

— Все, да не все, — неохотно, сплюнув в снег густо-красным, отозвался Степан Нефедов. Обвел взглядом замерших солдат и пояснил:

— Другана нашего, Табкоче, с почетом утопить придется. Знаю я одно место на той стороне пролива, глубокое озеро. Ненцы его «Бездонным» называют. Мне про него Хороля Вануйто рассказал. Там и утопим гада. Оттуда не выберется, да еще с этим в зубах…

Все дружно оглянулись на труп шамана, который валялся у подножия сопки. Мертвый Табкоче Ямал, скрючив пальцы в бессильной злобе, пучил глаза в темное небо. Черный нож прочно сидел у него между почерневшими зубами, и снег набивался в окровавленный рот.

— Так что, сейчас грузим его на собак, и вперед, — Степан похлопал себя по карманам в поисках папирос. Ничего не нашел и огорченно махнул рукой, — а по пути невредно нам будет мимо пары стойбищ проехать, чтоб тундра знала — нет больше шамана Ямала.

— А что с базой?

— Ну уж, не-ет… — выдохнул старшина, неуклюже прилаживая на место кобуру. — Базу, я думаю, мы открыли на всеобщее обозрение, так что теперь в нее только слепой не попадет. Ты уж напрягись, браток. Пошли им сообщение — и пусть хоть все самолеты со всеми бомбами сюда шлют. А наше дело закончено.

Он посмотрел на часы, пальцем протер заляпанное кровью стекло. Долго вглядывался в циферблат.

— Ну, дела… — наконец, сказал Степан Нефедов и засмеялся. — С Новым годом!

17. Госпиталь

— А если все так и было — тогда вы почему не сгорели вместе с экипажем?

Ничего себе вопросик, правда? Услышишь такое — и поневоле начинаешь задумываться, не спятил ли.

Особист Меркулов был совсем тихим с виду. В круглых очках, одно стекло в которых треснуло, тощий, сутулый. Медаль «За отвагу» на кителе пристегнута. Значит, воевал, хотя по нему и не скажешь — больше похож на скрипача из еврейской семьи. Был у меня в детстве один такой знакомый, Ганя Фрайберг. Круглый день пилил на скрипке, так что до войны уже стал лауреатом разных конкурсов. А что потом с ним случилось в Одессе, когда бомбами накрыло Молдаванку — не знаю.

Но тот капитан из Особого отдела, как оказалось, на Ганю был похож только лицом и голосом. Зато хватка у него была как у французского бульдога, и настырности — на батальон. Допрашивал он методично, прерываясь только на то, чтобы постучать по столу мундштуком «Казбека» и прикурить, чиркнув самодельной зажигалкой. Клубы синего дыма плыли по комнате, а мне казалось, что это снова горит мой танк…

Плохо, плохо получилось, что и говорить. А самая главная беда — в танке вместе с моими ребятами (за них я и так себе никогда не прощу) сгорели секретные документы, которые нам приказано было передать в штаб. Кто же его знал, что не вся немчура попала в окружение. Один из таких гадов, хоронившихся по лесам в надежде пробраться к своим, увидел на лесной дороге мой танк. Откуда у фрица — в тылу, в глухом лесу взялся «панцерфауст» — теперь уже не разобраться. Может, сошел с ума и вместо остатков сухарей таскал железяку на собственном горбу. А может, специально поджидал растяпу — если из идейных, которым наплевать на голод и холод.

Выстрел пришелся аккуратно под башню. Меня самого спасло только то, что я, в нарушение всех инструкций, тогда высунулся из люка по пояс. Решил осмотреться в лесу — тоже мне, горе-следопыт. Хотя, если бы не это… лежать бы мне сейчас внутри куска спекшейся брони. А так — взрывом меня выкинуло из люка и швырнуло на обочину дороги. Очнулся уже от тряски: разведчики, приотставшие в деревне на краю леса, услышали взрыв, примчались и гнали теперь свой «виллис» на полной скорости, чтобы довезти меня в санбат.

Да уж лучше бы сгореть в танке, чем потом от стыда сгорать перед своими.

Срезал дорогу, нечего сказать.

В тот день с утра я, как всегда, потащился на перевязку. Постоял в курилке, обсудил с мужиками фронтовые вести. Разведчик Сева Кулугуров, признанный госпитальный остряк, громко читал вслух сводку Совинформбюро, остальные слушали, посмеивались одобрительно, когда Сева вставлял от себя крепкую шуточку.

— Вломили, стал быть, гансам по первое число! — сказал, постукивая костылем, Иваныч, пожилой мужик, который в госпиталь попал из-под Ельни, из самого пекла. — Отольется им теперь! Будут знать, крысюки…

— А! Танкистам почет! — Сева заметил меня и помахал газетой. — Андрюха, ты, случайно, родом не с Правобережной Украины?

— Сибиряк я, — пожав руку Иванычу и другим, я закурил.

— Оно и видно. Все махру смолят, а богатый сибиряк — «Дукатом» балуется, — добродушно отозвался огромный моряк Гриша Цыбань по прозвищу «Пскопской». Прозвище он получил после того, как в госпитальном саду, где висел пошитый из простыней экран, прокрутили фильм «Мы из Кронштадта». На фразе испуганного ополченца «мы пскопские, мобилизованные!» — все, кто смотрел кино, так и грохнули смехом, вспомнив Гришу, который всегда важно отвечал на вопросы о родине: «С-под Пскова мы. Пскопские, значит».

— Да ладно тебе, Гриша! — усмехнулся Кулугуров. — Все знают, что по Андрюхе медсестренка Даша неровно дышит! Чуть свободная у ней минутка — сразу в нашу палату: мол, как вы тут живете? А глядит на него…

Я аж закашлялся. Уже подбирал слова, чтобы ответить позлее, но тут Иваныч поддержал меня за локоть и укоряюще прогудел в сторону Севы:

— Ишь, заноза… Чего к человеку пристал? А мы тут, Андрейка, вишь ты, радуемся, что наши Правобережную Украину освободили.

— Хорошо… — тут я вспомнил, что механик-водитель моего танка, Сашка Придорожный, родом был с Украины. Подавив в себе налетевшую было грусть, задавил окурок в пепельнице и вздохнул:

— Ну, мужики, опять мне на перевязку. Полчаса мучений.

Провожаемый сочувственными голосами и взглядами, я медленно пошел в операционную.

— Отделался ты, Андрей Васильев, легко, что тут сказать, — военврач, усталый мужик, по лицу которого, почерневшему от недосыпа, годов было не разобрать, махнул рукой, глядя, как медсестра осторожно отдирает присохшие бинты от моей стриженой макушки.

— Ай, ч-черт! — не сдержался я, зашипел, слезы сами потекли из глаз. Больно!

— А ты не чертись! Не чертись, солдат! — строго приговаривала медсестра тетка Марья. Была она родом откуда-то из енисейских староверов — высокая, прямая, неулыбчивая, с лицом, точно хоть сейчас его на старую византийскую икону. И с удивительно ласковыми руками. Чуткие руки эти были просто волшебными — вот и сейчас я почувствовал, как прикосновение прохладных пальцев загоняет мою боль глубоко-глубоко.

— Потерпи, парень, — сказала тетка Марья, — другие вон как терпят, христовые, а и то ничего…

За дверями кто-то кашлянул. Военврач распахнул застекленную створку. Там переминался с ноги на ногу незнакомый солдат.

— Товарищ лейтенант! — увидел он меня и встал по стойке «смирно».

— Вольно, — махнул я рукой, — не видишь что ли, ни погон у меня, ни формы…

— Особист приказал… чтобы вам явиться сейчас к нему, товарищ лейтенант!

— Да придет он, — тетка Марья зыркнула на солдата из-под черных бровей так, что он аж отступил на шаг, — перевязать не дадут, окаянные!

— Сейчас иду, — сказал я и закрыл глаза, чувствуя, как быстрые пальцы ловко кладут витки бинта на голову.

Особист молча курил.

Увидев меня, подбородком указал на стул, придвинул ближе к себе лампу. Развязал картонную папку, пошелестел бумагами.

— Значит вы, Васильев Андрей Николаевич, утверждаете, что повели боевую машину по лесной дороге, потому что хотели сократить путь? — голос его звучал монотонно, как скрип мела по школьной доске.